Книга Остров Спящей Женщины, страница 120 – Артуро Перес-Реверте

И барон, все еще чувствуя на кончике языка слова «холодное, опасное животное» – он безотчетно произнес их вслух, будто пробуя на вкус, – мгновение созерцал море, а потом вновь взялся за чтение:

Если рассматривать мир с этой точки зрения, то появится соблазн усомниться в мудрости и всеблагости Создателя.

Эйлер, подумал Кательос, был геометром и физиком эпохи Просвещения, а потому умел выражаться сдержанно и, обращаясь к своей принцессе, употреблять глагол «усомниться» вместо возможных здесь «проклинать» или «богохульствовать». У каждого своя манера делать это и справляться со своими угрызениями совести, ибо не все на свете можно приписать Богу или его отсутствию. Рассеянно листая книгу – барон перестал обращать внимание на то, что читал, – он вспоминал Лену той поры, когда они только познакомились в Париже, и в тех местах, куда он возил ее, когда она искала в нем исцеление своих ран, тихую пристань от бурь и спасение от того неприкаянного одиночества, которое она пережила и оставила позади. В то время – единственно светлую и счастливую полосу их совместной жизни – она следовала за ним безоглядно и была верна, как будто вновь обрела девическую чистоту и стала той Леной, какой была до того, как стать Еленой Николаевной Меншиковой и баронессой Кательос, и не подозревала, что движется в темную западню, от которой он в силу своего надменного и глупого высокомерия не смог или не захотел ее упасти. До тех пор он вел ее по своему миру, как великолепный трофей, вызывающий у всех восхищение и безмолвное изумление, но когда понял, в какую пропасти вот-вот столкнет Лену, заражая ее, будто дурной болезнью, собственной бесплодной ясностью, было уже слишком поздно: механизм спасения, за который Лена цеплялась изо всех сил, был уже сломан, и впереди, между ними и вокруг них оставались только пустыня, одиночество вдвоем и злоба женщины, которая некогда самозабвенно любила его, а потом разлюбила, причем именно тогда, когда он начал любить ее.

Кательос закрыл книгу, спрятал ее в карман и поднялся. Во рту пересохло – в точности как на сердце, – и он пожалел, что не прихватил с собой флягу с вином или водой. Потом снова надел патронташ с притороченной к нему тушкой кролика, перекинул через плечо ремень ружья и, постояв минуту в нерешительности, двинулся по дороге, ведущей на восточный край острова. Чтобы веровать в Бога, которого упоминал Эйлер в письме к немецкой принцессе, Пантелису Кательосу был бы нужен священник, чтобы тихо поведать ему о своих терзаниях. Но единственным возможным собеседником на этом острове был этот странный полуиспанец-полугрек, статью и мастью так похожий на скандинава, этот моряк, приплывший издалека. Этот человек, только что переспавший с его женой.

— Командир, там кто-то наверху, – доложил Зингер.

Хордан поднял голову – они с голландцем стояли на палубе катера и заправляли смазкой пусковые механизмы торпедных аппаратов – и увидел на вершине холма человека. И удивился. Он не без тревоги разглядывал его, покуда не узнал барона. Тогда, вытерев руки ветошью, он спрыгнул на пирс и направился навстречу. Оказавшийся рядом Иоаннис Элеонас, тоже заметивший появление постороннего, послал Хордану обеспокоенный взгляд. Шагая по берегу, капитан обратил внимание, что за плечом у барона висит ружье, а к патронташу на поясе приторочен кролик, и по пути зашел в свой домик за револьвером. Сунул его сзади под рубашку за пояс и медленно двинулся по дороге.