Книга Плохая мачеха драконьих близнецов, страница 28 – Диана Фурсова

Элиана вышла из-за шкафа ровно настолько, чтобы дети видели её, но между ними оставалось много пространства. Она не улыбалась. Не звала. Не делала ни шага.

— Я уже ухожу, — сказала она спокойно. — Ваши вещи никто не трогал без спроса. Мы только открыли окно, убрали пыль и починили защёлку.

Риан смотрел на неё, не моргая.

— Зачем?

Какой большой вопрос в одном маленьком слове.

Элиана могла ответить: потому что так правильно. Потому что мне жаль. Потому что я хочу, чтобы вы не боялись. Но все эти ответы были про неё. А детям, кажется, нужно было другое.

— Чтобы вам не пришлось прятаться в холодной комнате, — сказала она.

Лира чуть заметно выглянула сильнее.

— А рисунки? — спросила она почти неслышно.

— На месте. Я не брала их в руки.

Девочка посмотрела на Марту, будто проверяя. Та кивнула.

Риан нахмурился.

— Почему?

— Потому что они не мои.

Мальчик сжал губы. У него было лицо Каэля в миниатюре — не чертами даже, а упрямством, недоверием, привычкой держать удар до последнего. Семь лет. Всего семь. И уже столько защиты в маленьком теле.

— Вы вчера тоже говорили, что это ваш дом, — сказал он.

Элиана почувствовала, как Марта рядом напряглась. Лира испуганно дёрнула брата за рукав, но Риан не отступил.

Элиана медленно кивнула.

— Говорила.

— А потом сказали, что нас тут быть не должно.

Слова были прямыми, детскими и потому безжалостными.

Элиана не могла от них защититься. Не могла сказать «это была не я». Не могла попросить семилетнего мальчика понять чужое переселение, чужую путаницу, чужую вину. Для него перед ним стояла та самая женщина.

— Да, — сказала она. — Сказала.

Лира опустила глаза.

Риан побледнел, но смотрел ещё злее, будто ждал, что сейчас мачеха начнёт оправдываться или обвинит его в дерзости.

— Это были жестокие слова, — продолжила Элиана. — И неправильные. Вы должны быть в этом доме. Оба.

Мальчик молчал.

— Я не прошу мне верить, — добавила она. — Просто игровая открыта. Если не захотите заходить сейчас, она останется открытой завтра. И послезавтра тоже.

Она повернулась к Марте.

— Я ухожу.

И ушла первой.

Не потому, что разговор был закончен. Потому что Риан и Лира должны были увидеть: взрослый может ответить и не забрать пространство, может признать плохое и не потребовать немедленного прощения.

В коридоре она почти столкнулась с Каэлем.

Он стоял у окна боковой галереи. Сколько слышал — непонятно. Судя по лицу, достаточно.

Элиана остановилась.

— Я не подходила к ним. Они пришли сами.

— Я видел.

— И я ухожу.

— Тоже вижу.

Она хотела пройти мимо, но он не двинулся. Не загораживал дорогу явно, но его присутствие само по себе было стеной.

— Ты признала перед ними вчерашние слова, — сказал он.

— Они их слышали. Делать вид, что нет, было бы хуже.

— Прежняя Элиана предпочла бы обвинить детей во лжи.

— Возможно.

— Ты снова говоришь о себе как о другой.

Элиана устало посмотрела на него. День ещё не закончился, а она уже чувствовала, как внутри стираются силы, необходимые для аккуратных ответов.

— Тогда скажу иначе. Сегодня я не хочу быть той женщиной, которая обвиняет детей во лжи.

Каэль молчал.

За их спинами из игровой донёсся тихий скрип. Потом очень осторожный шаг. Потом ещё один. Элиана не обернулась, но поняла: дети вошли.

Каэль тоже услышал.

Его лицо не изменилось, но взгляд на мгновение дрогнул к двери. И в этом коротком движении было всё: страх, облегчение, недоверие, желание пойти проверить, удержанное усилием.