Книга Плохая мачеха драконьих близнецов, страница 30 – Диана Фурсова

Элиана закрыла книги, потушила лишние свечи и уже собиралась позвать Ниссу, чтобы помочь с платьем, когда за дверью послышался звук.

Не стук.

Скорее лёгкое касание.

Она замерла, прислушиваясь. Может, ветер. Может, шаг служанки. Может, старый замок вздохнул где-то в камне.

Звук повторился.

Тихий-тихий. Как будто кто-то коснулся двери одним пальцем и тут же испугался.

Элиана подошла не сразу. Сначала накинула на плечи тот самый коричневый плед. Потом убрала со стола дракончика в ящик — не потому, что стыдилась, а потому, что помнила: не давать того, о чём не попросили. Только после этого подошла к двери.

— Кто там? — спросила она мягко.

За дверью долго молчали.

Потом раздался крошечный шёпот:

— Это я.

Детский голос. Девочка.

Элиана не распахнула дверь. Не сделала резкого движения. Только опустилась на пол рядом с порогом, чтобы не нависать сверху, если дверь откроется.

— Лира?

Снова пауза.

— Я не вошла, — прошептала девочка быстро, будто оправдывалась заранее. — Я только… тут.

— Хорошо. Я тоже не выйду, если ты не хочешь.

За дверью что-то шуршало. Возможно, край ночной рубашки. Возможно, ладонь по дереву.

— Риан спит, — сказала Лира ещё тише. — То есть он сказал, что не спит. Но он спит.

Элиана почувствовала, как горло сжалось от нежности, которую нельзя было показывать слишком громко.

— Значит, мы не будем его будить.

— Он рассердится, если узнает.

— Тогда это будет наш тихий разговор у двери. Без заходов и без крика.

Лира молчала так долго, что Элиана уже решила: девочка убежала. Но потом у самого пола появилась тонкая полоска света — дверь приоткрылась на ширину пальца. В щели виднелся только кусочек детского лица: один янтарный глаз, прядь тёмных волос и половина щеки.

— А вы… — Лира запнулась.

Элиана ждала.

Девочка набрала воздуха так осторожно, будто даже дыханием можно было разозлить взрослого.

— А вы сегодня не будете злой?

Элиана не ответила сразу.

Не потому, что не знала, что сказать. Ответ был простым, почти очевидным: нет, конечно, нет, она не будет злой. Но именно эта очевидность и делала слова опасными. Взрослые слишком легко обещают детям то, что удобно обещать в тишине у двери. А дети потом помнят не красивый голос, не мягкую интонацию, а тот миг, когда обещание ломается.

За узкой щелью Лира смотрела на неё одним глазом — огромным, янтарным, тревожным. Свет из коридора ложился на половину детской щеки, на тонкие пальцы, вцепившиеся в край двери, и на прядь тёмных волос, выбившуюся из косы. Девочка стояла босиком. Элиана заметила это краем взгляда и усилием заставила себя не сказать сразу: «Почему ты без тапочек?» Любое слишком быстрое участие могло прозвучать как упрёк.

Она сидела на полу рядом с порогом, в коричневом пледе, который вчера Лира передала через Марту. Камень под ней был холодным даже через ткань платья, но двигаться Элиана не стала.

— Я постараюсь сегодня не быть злой, — сказала она наконец. — И если вдруг у меня получится плохо, ты можешь сразу уйти. Я не буду тебя останавливать.

Лира моргнула.

— А если вы рассердитесь?

— Тогда я сначала замолчу.

— Зачем?

— Чтобы не сказать плохого.

За дверью снова стало тихо. Девочка, кажется, пыталась понять, бывает ли так вообще: взрослый сердится и молчит не для того, чтобы страшнее наказать, а чтобы никого не обидеть.