Книга Шах и мат, страница 171 – Джозеф Шеридан Ле Фаню

— Насчет этого я не уверена, – цедит Элис.

— О! Неужели? – удивляется леди Мэй. – И кто же он?

— Речь идет лишь о моих подозрениях, – остерегает Элис.

— Да, но неспроста ведь они возникли! Ах, не томите меня, дорогая, откройте имя! – просит леди Мэй, и в голосе ее тревога.

— Хорошо, но это должно остаться между нами, иначе все решат, что во мне говорит задетое самолюбие сестры. По-моему, Грейс неравнодушна к Дику.

— К сэру Ричарду? – уточняет леди Мэй с той степенью безразличия, какую только способна изобразить.

— Да. Мне кажется, Грейс влюблена в моего брата.

Леди Мэй силится улыбнуться; улыбка выходит жалкая.

— Я это с самого начала заметила, – вымучивает леди Мэй. – Сэр Ричард, надо полагать, от нее без ума?

— Нет, она ему совсем не нравится. В этом я не сомневаюсь, – уверяет Элис.

— Во всяком случае, он неизменно говорит о ней как о суженой Вивиана Дарнли, – оживляется леди Мэй.

— Так и есть; а он – ее суженый, надеюсь.

Это Элис произнесла – как отрезала.

— Надеетесь? – повторила леди Мэй, рассчитывая на продолжение.

— Да, потому что нельзя представить союза более удачного.

— Может, и так; вы лучше, чем я, знаете их обоих.

— Вот именно; а еще мне кажется, что сам дядя Дэвид хочет их поженить.

— Я попросила бы мистера Лонгклюза, – после недлинной паузы заводит леди Мэй, – чтобы он, используя свое влияние, обеспечил нам места, где будет хорошая слышимость; но ведь он у вас в немилости. Или уже нет, Элис? Имеются у него шансы быть прощенным?

— Я говорила вам, дорогая, что прощать мистера Лонгклюза не за что. Просто он наводит на меня какую-то непостижимую жуть. Думаю, начало положил тот… выплеск – когда я решила, что мистер Лонгклюз обезумел. Его несдержанность рассердила и потрясла меня. А потом мне приснился кошмарный сон, будто он убил Ричарда; как долго я не могла выбросить из головы эту ужасную сцену! Вероятно, причина – в моих нервах; но были и другие эпизоды. В общем, я думаю о мистере Лонгклюзе не иначе как с содроганием; и я вижу, что Марта Танси испытывает перед ним тот же безотчетный страх. Мало того: сам дядя Дэвид обмолвился, что подозревает мистера Лонгклюза и не может ни избавиться от дурных предчувствий, ни объяснить их.

— А мне вот мистер Лонгклюз не представляется призраком или злодеем. Совсем наоборот, по-моему, он – любезнейший, добрейший человек. Не могу думать о нем плохо. Взять хотя бы случай, о котором я вам рассказывала: кто бы, кроме мистера Лонгклюза, с таким рвением взялся за дело? Все потому, что душа у него золотая! А как он почтителен с вами, как предан вам! Он кажется мне очень ранимым, Элис. Он ловит каждую эмоцию на вашем лице. По-моему, ваш хмурый взгляд для него почти смертелен.

Элис вздыхает и смотрит в окно, словно утомилась обсуждать мистера Лонгклюза. Наконец она произносит равнодушным тоном:

— Да, он всегда был добр, держался как джентльмен, хорошо пел, сам себе аккомпанируя, – тут вы правы. Но есть в нем что-то зловещее, и мне неприятно даже упоминание о нем, и по своей воле и никогда с ним больше не встречусь.

С гастролями, которые обсуждали наши дамы, было связано прибытие в Лондон некоего замечательного в своем роде персонажа. От успеха оратории он ожидал для себя немалую прибыль. Речь об одном скупом немце с репутацией богача; он спешно покинул Париж, чтобы получать данные от билетеров и кассира о продажах билетов и внедрить систему проверки, при которой его почтенные партнеры – английские джентльмены – практически лишатся шансов надуть его. Звался этот человек бароном фон Бёреном. Еще из Парижа мистер Блаунт сообщил о приезде барона, и мистер Дэвид Арден пригласил его на ужин. Ответа на приглашение не последовало; тогда мистер Арден сам поехал к барону на Сент-Мартинз-лейн. Там-то впервые он и увидел сего вероятного хранителя тайны, которую тщился раскрыть вот уже двадцать лет. Возможно, у Дэвида Ардена сложился в голове этакий идеальный образ немецкого феодала; если так, его ждало разочарование. Ему предстал низенький толстяк с непропорционально большой седеющей головой, с нечистой кожей и свирепыми черными глазами, что украшали физиономию мопса. Глаза эти, переполненные яростной энергией, не знали ни секунды покоя, взгляд метался по комнате, от угла к углу.