Книга Шах и мат, страница 120 – Джозеф Шеридан Ле Фаню

— Но, мистер Лонгклюз, я-то ведь не хочу разрывать дружбу с вами! – молвила леди Мэй, которая не только проявляла снисходительность к причудам мистера Лонгклюза, но даже была склонна рассматривать их в романтическом ключе. – Пожалуй, в нынешних обстоятельствах действительно лучше избегать риска встречи. Но, когда таковой будет совершенно исключен, я ведь могу отправить вам записку с приглашением, и вы придете, если сможете. То есть вы поступите так, как вам будет удобно и желательно.

— Вы чрезвычайно добры, леди Мэй. Вечера в вашем доме всегда доставляли мне огромное удовольствие, и сама мысль о том, что с ними придется покончить, ввергает меня в неописуемую печаль.

— Ах, мистер Лонгклюз, я бы никогда не согласилась лишиться вашего общества. Уверена, что эта пустячная размолвка не затянется. Между добрыми друзьями случается недопонимание, но всерьез поссориться они просто не могут – вот мое убеждение.

Это была финальная тирада; после нее джентльмен почтительнейшим образом откланялся.

Мистер Лонгклюз был в большом затруднении. Удары в последнее время так на него и сыпались. Впрочем, подобно тому, как свет поляризуется, отражаясь от разных поверхностей и преломляясь, так и горе мистера Лонгклюза, освоившись в его душе, изменило свою природу.

Изо всех благ, которые можно приобрести за деньги, мистер Лонгклюз не скупился, только если речь шла о лошадях, но даже и здесь старался тратить разумно. Он был большой знаток лошадей; он умел добиваться дружбы и доверия этих созданий, что доступно немногим. И теперь он запрыгнул в седло и поехал за город – совсем один. Долгая прогулка началась на скорости почти критической. Мистер Лонгклюз выбирал самые малолюдные дороги. Правда, аппетит у него не разыгрался – интригующий час обеда он пропустил. Возвращаясь шагом, ибо конь его утомился, мистер Лонгклюз апатично посмотрел вправо и начал внутренний монолог:

«Опять сам по себе. Ни единой человеческой души, которой я мог бы открыть раны сердца; нет, ни единой! Вот так и сходят с ума. О, он отлично знал, на какую пытку обрекает меня. Сколько раз я выручал его, просадившего деньги за игорным столом и на ипподроме! Как отчаянно был ему предан! Как необоснованно доверял ему! И как правдоподобно звучали его посулы! Негодяй! Мерзавец! Разве есть в нем великодушие, чувство благодарности, справедливость, честь? Ни капли. Он предал меня, оболгал перед той единственной, чья немилость для меня фатальна; и он знал насчет фатальности. Он уничтожил единственную добрую надежду, которую я питал на этой земле. Он первый начал; проклятие невыносимо, неподъемно. Ничего – оно обратится против подлеца. А она! Мне и не снилось, что Элис Арден способна написать такое письмо. Теперь мои глаза открылись. Она не стала слушать моего доброго ангела; что ж, другая сущность поведет разговор иначе».

Лонгклюз ехал по старой узкой дороге, мимо заборчиков и причудливых живых изгородей; иногда попадался ему старинный кирпичный дом, этакий солидный, комфортабельный, осененный развесистыми деревьями – дымок очага кудрявился над трубой, невидимой сквозь листву, мелькало окно в частом переплете белого цвета, а то выныривал верхний угол щипца. Над полями разносилось мычание, хотя коров не было видно; в изгородях посвистывали пичужки, надо всем этим садилось в тучи солнце, и казалось, вот-вот пасторальная сцена в столь милом старинном вкусе оживится появлением Уолтоновой молочницы^[71], которая поставит на траву ведро и заведет благозвучную песню.