Книга Шах и мат, страница 121 – Джозеф Шеридан Ле Фаню

Кроме цокота копыт его коня, других звуков не было слышно на пустынной дороге; Лонгклюз обратил взор к западу, и его мертвенно-бледному лицу сообщилась толика алого света предзакатных небес.

— Время развернет свой свиток, – раздумчиво проговорил Лонгклюз; он ехал, выпустив удила, – и мои пальцы укажут в этом свитке парочку имен. Каков закат! Сколько великолепия и спокойствия на лучезарных небесах – и они таковы всегда, всегда. Подобные закаты наблюдали Карл Великий, и Цезарь, и фараоны; теперь ими любуемся мы. Не умаляются ли перед ними все наши беды? Природа всемогуща и тиха, ее невозмутимость изумляет! Почему же мы – те, чей век столь краток, – не можем жить по ее законам, сносить удары, страдать и наслаждаться самим фактом существования, оставив мятежные мечты? Изо всех глупостей человеческих есть ли что бессмысленнее мщенья, суетнее богатства?

Мистер Лонгклюз проповедовал сам для себя – и с тем же успехом, какой имеют все проповедники. Он отлично знал, что стоит за речами, вдохновленными красотой небосвода; он лишь притворялся, будто ведет с собой дебаты, – в действительности он выработал план, твердый и окончательный, и никакая сила не могла изменить его решения.

Мистер Лонгклюз добрался до поворота; здесь, как бы отступив от дороги, отгородившись четырьмя тополями (они растут попарно с обеих сторон от входа), стоит старый дом. Стены его являют следы плесени; позади дома имеются сад и огород, а во флигеле владельцу позволено торговать пивом и другими освежающими напитками. Замечу, что ни зеленная лавка, ни кабак отнюдь не процветают, и верные признаки этого – кэб у дверей и мистер Гольдшед, почтенный еврей, на крыльце. Он недоволен и собирается уезжать.

Мистер Гольдшед – мужчина низкорослый, как бы весь квадратный и самую малость сутулый. Вокруг его лысины еще остается жесткая черная растительность, годная, чтобы набивать сиденья стульев. Нос у него крупный, вислый, губы толстые и влажные. Он носит черный атласный жилет, весь в поперечных складках: виной тому привычка мистера Гольдшеда вечно держать в брючных карманах свои кургузые руки, пальцы которых унизаны кольцами. На голове у него шляпа с низкой тульей. Он курит сигару и не удостаивает собеседника взглядом, его фразы отрывисты, бесцеремонны, полны презрения и злобы. Мистер Гольдшед не гнушается даже самой ничтожной выгодой. Данное предприятие сулило ему две сотни фунтов. Нет, эти деньги не потеряны; но по итогу мистер Гольдшед не выиграл ни шиллинга, а еврею такое снести очень тяжело – это всякий знает.

И вот во время паузы в рыкающем монологе выпуклые темные глаза мистера Гольдшеда останавливаются на мистере Лонгклюзе. В безутешные лица членов маленькой семьи, что ждут приговора, не летит через Гольдшедово плечо очередная отрывистая фраза. Смуглая физиономия внезапно расплывается в улыбке, властных замашек как не бывало – мистер Гольдшед поднимает шляпу, раболепно приветствуя большого человека – мистера Лонгклюза. Слабейший духом так и стелется перед тем, кто сильнее и влиятельнее. Мистер Гольдшед очень смахивает на одну из тех мартышек, что в ведьмином логове угождали Мефистофелю^[72].

Вот он сошел с крыльца, снова поднял шляпу, осклабился и с величайшим почтением шепеляво произнес: «Мое почтение, миштер Лонгклюш». Докуренная сигара была отброшена, алый закатный луч заскользил, вспыхивая, по цепочкам и брелокам, которые украшали мятый атласный жилет.