Книга Добиться недотрогу, страница 41 – Екатерина Мордвинцева

Никита

Дверь в кабинет альфы была массивной, из темного дуба, и всегда казалась мне символическим порогом между миром обычных офисных забот и тем напряженным, заряженным пространством, где принимались решения, от которых зависела не только наша компания, но, как мне иногда казалось, и хрупкое равновесие всего нашего скрытого от глаз людского мира.

— И чего это ты всех сотрудников с утра пораньше расшугал? — спросил я, переступая этот порог.

Воздух внутри был густым, как сироп. Не от духоты — кондиционер работал бесшумно, — а от сконцентрированной, невысказанной ярости. Это была особая энергетика альфы, особенно этого альфы, когда он был не в духе. Она давила на барабанные перепонки, заставляла волосы на руках приподниматься, как перед грозой. Казалось, даже свет от массивной люстры становился более резким, а тени в углах — живее и глубже.

Кирилл сидел за своим столом-монолитом из черного стекла и стали. Он не смотрел на меня, уставившись в мерцающий экран ноутбука, но я видел напряжение в его широких плечах, в жилах, вздувшихся на сжатых кулаках. Его профиль, обычно выражавший холодную, почти хищную собранность, сейчас казался высеченным из гранита человеком, который с трудом сдерживает извержение вулкана внутри. Смотреть на него было по-настоящему страшно. Не страшно за себя — я знал, что его гнев направлен не на меня, — а страшно от осознания силы, которая вот-вот может сорваться с цепи. С ним явно происходило что-то большее, чем просто плохое утро. Это было что-то глубинное, неприятное, словно внутри него боролись две сущности, и исход этой битвы был неизвестен. И, как всегда в таких случаях, мой друг и босс замыкался в себе, пряча свою боль и ярость за стеной молчания.

— Я-то никого не пугал в отличие от тебя, — наконец отозвался он, медленно поворачивая ко мне голову. Его глаза, обычно пронзительно-серые, сейчас отливали холодным янтарем — верный признак, что его внутренний зверь был на пределе. Взгляд его скользнул по моему лицу, задержался на сине-фиолетовом пятне под глазом и на царапине на скуле. — Кто это так постарался тебя разукрасить? Или ты решил ночью, после того, как все уснули, бродячих котов погонять?

Голос его звучал низко и глухо, но в нем явственно проскальзывала привычная издевка. Эти подколы, вместо того чтобы разрядить обстановку, лишь пробудили во мне собственную, тлеющую всю ночь волну злости. Она нарастала, подобно потоку, вырывающемуся из плотины, и вызвала в памяти яркую, болезненную картинку: ее глаза, вспыхнувшие не страхом, а дикой, необузданной яростью, ее движение, быстрее, чем я мог ожидать… Я непроизвольно скривился, почувствовав, как жар стыда и досады приливает к лицу, и плюхнулся на кожаный диван у стены, словно уставший после многокилометрового марш-броска, а не после бессонной ночи.

— Да ты не поверишь, — начал я, смотря в потолок. — Вчера в клубе, после того, как ты уехал по своему «срочному вызову», я, значит, решил подкатить к одной крошке. Вижу — стоит одна, смотрит в стакан, вся такая… загадочная. Аромат от нее — чистый вызов. Все вроде нормально было. Музыка гремит, свет мигает, я в своей лучшей форме. Подошел, завел свою шарманку, а она… — я с силой провел рукой по лицу, — а потом она как с цепи сорвалась. Не отвергла, не послала — нет. Кошка бешеная! Ни с того ни с сего — раз! — и вот тебе. Да с такой силой, что я, как дурак, отлетел. Чувство несправедливости, горячее и кислое, переполняло меня, как волны прибоя, смывающие все логичные построения.