Книга Добиться недотрогу, страница 44 – Екатерина Мордвинцева

Кирилл метнул на меня укоризненный, быстрый, как удар клинка, взгляд. В нем читалось: «Заткнись. Это важнее». Но я уже не мог остановиться. Все мои мысли снова сжались в один тугой узел, в центре которого было ее лицо. Я должен был избавиться от этого, от всех этих лишних, ненужных деталей, найти ее и все выяснить. Я собрался с мыслями, готовый выпалить что-то резкое Наташе, но Кирилл опередил меня, встав во весь рост. В его движении была такая скрытая мощь, что даже Наташа на мгновение отступила на полшага.

— Хорошо, — произнес он ледяным тоном, в котором уже не было ни следов его утренней растерянности, только привычная властность. — Это действительно важнее твоих щенячьих терзаний. Лучше всего, если я встречусь с ними сам. С этими… партнерами у меня есть свои, не до конца завершенные дела.

Наташа кивнула, отметив про себя его решимость. — Они дали нам час. Не больше.

— Прекрасно, — проворчал Кирилл, снимая с вешалки идеально скроенный пиджак. — Так, всё, Никита. Собирай свои вещи и свои растрепанные чувства. — Он посмотрел на меня, и в его взгляде вдруг мелькнуло что-то сложное: усталость, понимание и тень того самого, утреннего беспокойства. — Я отправляюсь туда, чтобы решать реальные проблемы. А ты — домой. Или на поиски своей «проблемы». Но чтобы к завтрашнему утру ты был здесь с ясной головой. Понял?

Он не стал ждать ответа, вышел из-за стола и направился к двери, его фигура вновь излучала неоспоримый авторитет. Но я, видевший его всего час назад сидящим в той же позе, что и раненый зверь, знал — эта твердость была лишь тонким льдом над очень глубокой и бурной водой. А за дверью кабинета меня ждал город — огромный, шумный и полный тайн, в котором где-то пряталась та, что одним ударом перевернула всю мою жизнь.

Никита

Работа. Дела стаи. Отчеты, патрули, переговоры, улаживание бесконечных мелких и крупных конфликтов в нашем скрытом от человеческих глаз мире. Все это складывалось в единый, безжалостный конвейер, который отнимал не просто время — он высасывал из меня саму возможность мыслить о чем-то ином. Каждое утро начиналось с разбора вчерашних инцидентов, день продолжался в офисе, погруженном в гул компьютеров и напряженные разговоры на полушепоте, а вечера и слишком часто — ночи — уносились в поселок на окраине города. Там, среди панельных домов и гараждей, решались вопросы, не подлежащие обсуждению в цивилизованных кабинетах. Иногда, возвращаясь под утро, я лишь успевал принять ледяной душ, сменить измятую одежду и снова отправиться в офис. Цикл замыкался. Времени на сон, на простой отдых, на то, чтобы просто остановиться и перевести дух, не оставалось ни крошечной щели.

Но эта каторжная занятость оказалась бессильна против одного, самого важного. Плотный график, физическая усталость, тяжесть в веках — все это было лишь шумом, фоном. А на переднем плане, ясный и навязчивый, стоял ее образ. Не цельный портрет, а вспышки, обрывки, застрявшие в памяти с кинематографической четкостью: изгиб брови, брошенный через плечо взгляд (не испуганный — выжидающий, почти ощетинившийся), легкий, но какой-то дикий, первозданный запах — не парфюма, а кожи, ветра и чего-то еще, не поддающегося определению. Эта хрупкая, на первый взгляд, малышка за одно мимолетное мгновение сумела не просто привлечь внимание. Она, как щепка, вонзилась под самую кожу, в самое нутро, и теперь тихо, но неумолимо тлела там, отравляя собой все мысли. За планом на день проступали ее глаза. В переговорах слышался отзвук ее голоса, которого я, по сути, даже не расслышал. Город за окном перестал быть просто местом работы — он превратился в гигантское логово, в котором она где-то пряталась. И от этого знания не было спасения.