Книга Сын Йемена, страница 52 – Ирина Дегтярева

К вечеру пришли подруги, приведенные мужьями, с их разрешения или в сопровождении братьев или сыновей. Дамы исчезли на женской половине, а Муниф слонялся по дому, по узким коридорам и лестницам, трогал шероховатые стены, принюхивался, прислушивался, как дикий зверь, попавший в человеческое жилище.

Обстановка казалась ему знакомой и незнакомой одновременно. Хотя Афаф тут почти ничего не меняла. Все в доме дряхлело и оттого само меняло свое обличье.

Муниф испытывал мучительное замирание, будто постоянно задерживал дыхание, собираясь нырнуть глубоко и, возможно, уже не вынырнуть на поверхность. Не ожидал, что дом произведет на него такое тяжелое впечатление. Чувствовал себя покойником, который по недоразумению встал из могилы, отодвинул могильный камень и явился в собственный дом. Ему уже здесь ничего не нужно из вещей, и в то же время их вид вызывает в нем щемящую тоску — даже не оттого, что они ему не принадлежат, а потому, что они ему больше никогда не пригодятся.

Он нашел семейные фотографии, сделанные старой «мыльницей» «Кодак», и немного фотографий «Полароид», мгновенной печати, — эти совсем потускнели и пожелтели. Он долго и жадно вглядывался в забытые лица, а ощущение не покидало, что подглядывает в замочную скважину за чьей-то хорошей, счастливой жизнью.

Просмотрев фото, он собрал их в стопку, постучал ею в задумчивости по колену и положил обратно в обувную коробку и в ящик комода в большой комнате, где отец, а затем и Муслим со своими друзьями собирались и жевали кат.

Ему негде хранить фотографии, и он не знает, что с ним будет завтра. А у невестки они пролежали в целости и сохранности столько лет и будут лежать. Впрочем, еще одно. Он не хотел иметь возможность в любой момент на них смотреть, они и так теперь запечатлелись в его памяти, надолго, на десятилетия.

Когда поднялся на крышу, где частенько спали жители Йемена жаркими ночами, он вдруг под небольшим навесом обнаружил свой старый матрас, обветшавший, но все тот же, лежащий строго на том месте, где он его оставил, рядом с кадушкой с фикусом. Фикус стал шире и выше, а рядом с ним стояла банка из-под сухого молока, из которой растение поливали и девять лет назад.

Он бы заплакал, если бы мог, но не был уверен, что когда-нибудь умел, ему эта роскошь недоступна. Слезы приносят облегчение и хороши тогда, когда могут вызвать у кого-то жалость, растрогать и заставить пожалеть. Мунифу не перед кем было плакать, да и жалости он ничьей не желал. Не было на этом свете тех, кто мог пожалеть его искренне, так, как ему втайне хотелось бы.

Он лег на матрас, мысленно посетовав, как и в детстве, что из-под навеса не видно звезд, и уснул, крепко и сперва без снов. Затем ему приснился Муслим, поливавший себя из шланга, брызги веером разлетались, падая в пыль, капли воды сразу же сворачивались и становились темными, как капли крови. И едва Муниф во сне отвлекся, сосредоточив свое внимание на свернувшейся в пыли в комки воде, как фигура брата исчезла, а под ногами осталась только кровь, в которую трансформировалась вода. Он уже был в ней по колено, а она только прибывала. Муниф проснулся на рассвете от мычания коровы, которая стояла на улице около их дома. Слушая ее мычание и отирая пот со лба, думал, получили ли письмо те, кому он его послал, и когда на него все-таки выйдут люди из Центра.