Книга Сын Йемена, страница 50 – Ирина Дегтярева

Мысленно вознес молитву Всевышнему, и это придало ему сил.

«Словно в ту ночь», — так он подумал, когда, оставив машину за несколько домов, дальше пошел пешком — слишком узкая улица для джипа.

Муниф увидел соседа, старика Дауда, сидящего в глубокой тени дома на плоской ковровой подушке с подобием флюса из-за листьев ката, набитых за щеку. Дауд словно прирос к своей подушечке, древний и непоколебимый, как египетский сфинкс в песках. Его также однажды занесет временем и песком, а когда старика откопают, как того сфинкса, Дауд будет сидеть с задумчивым выражением смуглого, почти черного лица и жевать кат.

Сколько помнил Муниф, дед восседал около дома. И ничего у него не происходило в жизни. Никаких катаклизмов — они просто разбивались о невозмутимость старика, как о скалу, только расходились вокруг дерзкие мелкие волны турбулентности, и под ее удары попадали такие, как Муниф, менее монолитные и более подверженные бедам, сваливающимся на их голову систематически и болезненно.

Мимо Дауда проносили табут^[24] с телом брата, а дед все так же сидел и жевал кат. Он даже не сказал, как положено при виде похоронной процессии: «Нет Бога кроме Аллаха», не прошел хоть несколько шагов вместе с процессией. Казалось бы, неспособный ничего увидеть и запомнить в тот момент Муниф все же обратил на это внимание. Опухший от слез и охрипший от криков, он тогда со злостью подумал, богохульствуя, что так вот сидит сам Аллах и равнодушно глядит на происходящее. Не вмешиваясь, не вникая в суть, не сочувствуя и не сопереживая.

Читали молитву за усопшего в доме, как и положено у шиитов. А после похорон все заторопились уйти с кладбища, только Муниф намеренно сбавил шаг, чтобы стать последним. По примете, тот, кто уходит последним с кладбища после похорон, умрет следующим. И он жаждал этого в тот момент как никогда до того и как никогда после. За прошедшие годы это чувство притупилось, но сидело в нем и нападало на него гиеной, когда что-то не ладилось в жизни…

Зажатый другими зданиями, его дом показался теперь крошечным. Облезлая коричневая дверь была чуть приоткрыта, словно его ждали.

Узкий коридор, сырой, такой же, как девять лет назад, где пахло сдобренной специями жареной харадхой^[25] и одеколоном Муслима. Разве такое возможно, чтобы запах сохранился столько лет? У Мунифа возникла безумная мысль: «А вдруг ничего не было — все дурной сон?»

У него лихорадочно колотилось сердце, он прислонился плечом к шероховатой стене коридора и прикрыл глаза, вслушиваясь, что происходит в чреве дома. Слышались отдаленные голоса, женский и детский. Вдруг еще один голос раздался совсем рядом:

— Ты кто такой? — С улицы зашел мальчишка, по-видимому, старший племянник. Муниф помнил его совсем маленьким.

— Это мой дом, — сказал он, пытаясь улыбнуться, но вышло не очень, скорее, грустная гримаса.

— Ничего подобного, это наш дом! — возразил мальчишка на правах старшего мужчины в доме.

На их голоса вышла Афаф, прикрыв шаршабом^[26] лицо. Муниф сразу узнал ее серые глаза. Она всматривалась в него в полутьме коридора и вдруг тяжело задышала и откинула шаршаб, который придерживала изнутри руками, показав свое лицо с довольно светлой кожей северянки, только сейчас еще более бледное от испуга.

— Ты так похож на брата, — наконец смогла произнести она хоть что-то. — Муниф, я знала, что ты жив, мне передавали деньги от тебя, но я не верила… Всевышний милостив, ты жив, — снова повторила она.