Книга Дело о морском дьяволе, страница 22 – Василий Щепетнев

— Меня тоже ждет соперник не из легких, — ответил он, и в его словах прозвучала не столько любезность, сколько холодная констатация факта.

— Так вы ничем не отметите такое событие? — в голосе сеньора президента Арехин расслышал не просто недовольство, а нечто более острое, почти обиду ребенка, на замечательную игрушку которого не обращают внимания. Голос говорил: мы вас пригласили, мы организовали призовой фонд, мы дали вам сцену, а вы отказываетесь играть по нашим правилам? Вы отказываетесь от моего угощения?

— Если бы водки… — сказал Арехин, и его глаза на мгновение затуманились, увидев за стенами дворца не буйство аргентинского лета, а бескрайние русские снега, завывание вьюги в печных трубах. — Мы, русские, к шампанскому непривычны. Север, снега, морозы, виноград не растет, а где растет — медведи до него лакомы, пожирают на корню. Вот и не выработалась привычка встречать радость шампанским, он говорил о медведях, а думал о других чудовищах, тех, что приходят из снов, и с которыми не справиться никаким шампанским.

— Это не беда, поживете здесь, то и привыкните. А пока… — президент повернулся к официанту, и тот, как по волшебству, уже держал в руках бутылку «Smirnoff» № 21, парижского разлива. Ее только что не было — а вот и она, голубушка, стоящая на том же подносе, холодная и прозрачная, как слеза призрака. Слишком удобно. Слишком быстро. Домашняя заготовка. Умён Максимо Марчело Торквато де Альвеара, умён и прозорлив.

— Гостеприимство Аргентины воистину безгранично! — сказал Арехин с чувством, и в его словах был не только подобострастный восторг, но и горькая ирония человека, понимающего, что его загнали в угол, из которого можно выйти только вперед, пройдя шестьдесят четыре клетки, прямо в пасть к своему собственному демону.

Официант, лицо которого было безразличным, как у патологоанатома, из ниоткуда достал хрустальную стопку-сотку

— Гулять, так гулять, — лихо, с той самой русской удалью, что всегда граничит с самоубийством, ответил Арехин.

Официант налил, не поскупился. Жидкость поднялась почти до краев, восемьдесят пять, даже девяносто граммов прозрачного огня. Пустяк для русского человека. Если только этот русский человек не должен завтра сразиться с шахматной машиной, воплощенной в лице непобедимого кубинца.

Арехин поднял чарку. Его рука не дрожала. С чего бы ей дрожать?

— Я не дипломат, синьоры, позвольте по-простому, от чистого сердца: за Аргентину, и за её президента! Ура!

И он осушил стопку залпом. Огонь прошел по горлу, разлился по жилам, на секунду отогнав всех призраков прошлого. Но когда он поставил пустую стопку на поднос, они вернулись, стали ещё ближе. Ильич, Феликс, Лев Давидович…

Все зааплодировали. То ли сказанному, то ли лихости претендента, то ли просто здесь так принято — хлопать, когда на арену выходят гладиаторы, еще не зная, что один из них уже мертв, просто пока не упал. Арехин поймал взгляд Капабланки. И в этих обычно невозмутимых глазах он увидел не ответ на свой тост, а то, что видел за шахматной доской тысячи раз: холодный, безжалостный расчет. Игра уже началась. А по другую сторону стола, улыбаясь во весь свой большой рот, стоял дилер, раздающий карты из колоды, где тузами были фигуры из снов, фигуры, которые пахнут страхом, потом и русской водкой.