Книга Дело о морском дьяволе, страница 20 – Василий Щепетнев

Сильный порыв ветра ударил в лицо, и шум дождя стал почти оглушающим. Он сделал шаг назад, но ноги как будто сопротивлялись — и в ту же секунду казалось, что что-то скользнуло рядом, прошептав его имя или, по крайней мере, звук, очень похожий на шёпот.

Арехин моргнул, и фигура исчезла. Лужи остались пустыми, туман рассеялся лишь наполовину, а город снова стал казаться обычным, полным людей и машин. Но он знал: это обманчивое спокойствие. Морской Дьявол, будь он реальным или выдуманным, уже оставил след в его сознании. И не только в сознании: ощущение невидимого присутствия сжимало грудь, и каждый звук теперь казался потенциальным предупреждением.

Он ускорил шаг, направляясь к дому, но в голове всё ещё звучали слова Шарова: Они исчезают. Бесследно. Как будто растворяются…

На мгновение показалось, что дождь и туман соединились в единый, живой организм, наблюдающий за ним. И в этой тишине между каплями дождя, скрипом фонарей и далёким гудением трамвая он понял: Буэнос-Айрес — город с миллионами глаз и миллионами тайн. Но самые страшные тайны — те, что касаются детей, исчезающих бесследно.

И где-то там, за очередным поворотом улицы, в темноте, кто-то или что-то уже следило за каждым его шагом, ожидая, когда следующий шаг выведет его слишком близко к границе реальности и легенды.

Сознание упрямо рисовало картины: пустые детские площадки, мокрые от дождя качели, на которых никто не качается, тихие силуэты в тумане, которые словно тают при попытке рассмотреть их.

Он ускорил шаг, вслушиваясь в шум дождя, в перестук катящегося трамвая. Всё было как прежде, но ничто уже не было прежним. В этом городе, где исчезали дети, каждый звук мог предупреждением, а каждая тень — началом легенды, которая, возможно, никогда не кончится.

Но когда он подошел к остановке и сел в подкативший трамвай, всё снова стало просто, ясно, обыденно.

Воздух в зале Шахматного Клуба напоминал коктейль, он вобрал в себя все запахи: тончайших духов, дорогого табака, и едва уловимой, терпкой нотки страха, что всегда витает вокруг мужчин, играющих в игры, где ставкой была власть.

Максимо Марсело Торквато де Альвеар, доктор права и президент Аргентины, стоял в центре этого марева, улыбаясь своей президентской улыбкой, но глаза его были маленькими, черными и невероятно быстрыми, как у паука, плетущего паутину в углу осиротевшего кабинета в Александровском дворце.

Он взял по пешке в каждую руку. В правую — чёрную, матовую, тяжелую, будто выточенную из куска ночи. В левую — белую, холодную и гладкую, словно отполированную кость. Его пальцы сомкнулись вокруг фигур с таким напряжением, что костяшки побелели. Это был не просто жест, это был акт колдовства. Он спрятал руки за спиной, и его плечи совершили несколько странных, судорожных движений — не изящных фокусников, а скорее жреца, перемешивающего внутренности только что принесенной жертвы. Потом он резко выбросил перед собой два сжатых кулака.

— Прошу! — голос его прозвучал слишком громко в притихшем зале. Словно щелчок кнута.

Хосе Рауль Капабланка-и-Граупера, шахматный король, чье имя было синонимом непогрешимого и холодного разума, даже шахматной машины, стоял неподвижно. Его лицо сохраняло спокойствие, но где-то в глубине карих глаз, в той самой глубине, куда не добирался свет люстр, шевелилось что-то тревожное, словно бегали крохотные юркие ящерицы. Он не смотрел на кулаки президента. Он смотрел на него самого, на эту улыбку, доходящую до ушей, на черные беспощадные глаза. Вечность длилась секунду. Затем его палец, изящный и уверенный, указал на левый кулак.