Книга Наследство художника, страница 54 – Марина Серова

Вернувшись в гостиную, я вскрыла конверт острым ножом для бумаг. Официальный бланк. Логотип. Длинные, витиеватые, нарочито сложные фразы, сотни слов, чтобы донести простую, как удар кирпичом, мысль: «На основании поданной жалобы о нарушении вами пунктов 7.3 и 11.2 Закона о частной детективной деятельности, инициируется внеплановая проверка вашей лицензии…» Далее следовал унизительно длинный список требований: предоставить все архивы дел за последние три года, финансовые отчеты, все договоры, объяснительные по полутора десяткам надуманных, сфабрикованных пунктов. Стандартный набор цепкого, беспринципного юриста, который знает, что, даже если ничего не найдут, сам процесс, сама волокита отнимут уйму времени, сил, нервов и денег. Цель была не в том, чтобы лишить меня лицензии. Цель была в том, чтобы вывести из игры на неделю, вымотать, а лучше — навсегда деморализовать, заставить сдаться и уйти. И вместо ярости, которую я ожидала почувствовать, меня охватило странное, холодное, почти циничное возбуждение. Началась настоящая игра. Виктор перестал церемониться и показал свои карты. Теперь и я могла не стесняться в средствах.

Гнев — это самая дорогая, самая невосполнимая и самая бесполезная валюта в нашем бизнесе. Его нельзя направлять на противника, растрачивая впустую. Его нужно копить, как золотой запас, переплавлять в холодную, отточенную до бритвенной остроты сталь расчета. Я чувствовала, как внутри меня закипает лава — яростная, слепая, разрушительная. Это было покушение на мою свободу, на мое право быть собой, на мой личный суверенитет. Лицензия для меня была не просто бумажкой. Это был воздух, который я вдыхала, независимость, которую я выстрадала, и право выносить свой собственный, частный приговор подлецам этого мира. Но я годами тренировала в себе этот тумблер, этот рубильник, который переключал меня с режима «человек» на режим «аналитический процессор». Щелк. Лава остыла, превратилась в лед. Эта бумажка была не угрозой. Это был комплимент. Высшая форма лести. Виктор Кастальский, этот самонадеянный, напыщенный пижон, по-настоящему испугался.

Испугался настолько, что решил ударить по самому больному, по самому уязвимому месту — по моей легальности, по моему статусу в этом мире. Он понял, что финансовые крючки не работают, что его попытки запугать меня в его стеклянном кабинете провалились с треском, и теперь он тянул за собой тяжелую, бездушную, бюрократическую артиллерию. Значит, я на правильном пути. Значит, он не нашел настоящее завещание и паникует, мечется, пытаясь остановить меня любыми средствами. Приятно, черт возьми, сознавать, что твоя работа вызывает такую бурную дорогостоящую реакцию.

Я отложила письмо, этот изящный пергамент с объявлением войны, и достала свой бархатный истрепанный мешочек. Кости. Пора было спросить совета у главных, самых честных моих союзников.

— Ну что, друзья, — прошептала я, сжимая их в ладони, ощущая их привычную прохладу. — Распутали мы паутину достаточно, чтобы старый жирный паук решил ее порвать? В чем истинная, скрытая природа этого юридического удара? Примитивный блеф? Отчаянная паника? Или нечто более хитрое и опасное?

Я встряхнула кости в сложенных лодочкой ладонях, услышав их сухой, костяной стук, и бросила их на стеклянную столешницу. Они закрутились, заплясали, звякнули друг о друга и замерли как по команде. После третьего раза итог был таков: три, девять, семнадцать. Всего — двадцать девять.