Книга Яд, что слаще мёда, страница 77 – Кассиан Маринер

— Ты сводишь меня с ума, — прорычал он мне в ключицу. — Три года... Три года я жил как монах, упиваясь лишь кровью на клинке. А потом появилась ты.

Моя здоровая рука сама потянулась к нему. Я отчаянно вцепилась в его плечи, притягивая еще ближе, чтобы ощутить его тяжесть и желая, чтобы он раздавил и растоптал во мне призраки прошлого.

— Заставь меня забыть, — сорвалось с моих губ жарким шепотом. — Заставь меня забыть чужие руки. Выжги его из меня, Цзи Сичэнь.

Эти слова хлестнули его, словно удар плети. Он вскинул голову, темные глаза превратились в бездонные омуты.

— Выжгу, — пообещал он. — К утру ты даже собственного имени не вспомнишь.

Он одним хищным движением сорвал с постели одеяло. Пальцы ухватили край моей рубахи, стягивая её через голову. Я подалась навстречу, помогая ему, насколько позволяла с лубками левая рука. Тонкая ткань скользнула по коже и бесшумно осела на полу.

Я осталась перед ним полностью нагой. В неровном, дрожащем свете свечи мое тело казалось картой чужой жестокости, доказательствами которой были темнеющие синяки на ребрах, ссадины на бедрах и жесткие бамбуковые створки на сломанной руке. Цзи Сичэнь замер, тяжелый, почти осязаемый взгляд медленно скользил по моим ранам, и в этом взоре не было ни капли жалости, только темное, голодное восхищение.

— Красивая, — хрипло выдохнул он. — Даже в этих синяках. Ты выглядишь как драгоценный фарфор.

Сброшенный халат глухо упал следом за моей рубахой. Его тело в темноте казалось великолепным. Литые мышцы, исполосованные белесыми росчерками старых шрамов, улучшали его вид. Он был живым оружием, рожденным для войны и разрушения, которое было в моих руках.

Цзи Сичэнь накрыл меня собой соприкоснувшись кожа к коже, жаром к жару. Почувствовала его твердость, которая упиралась в мой живот. Я выдохнула, когда он прижался ко мне всем своим весом, испытывая шок от соприкосновения. Его колено властно вклинилось между моих ног, заставляя раскрыться.

— Я буду осторожен с твоей рукой, — прошептал он в губы, но его ладонь уже грубо сжала мою грудь, словно она ему принадлежала. — Но только с рукой. В остальном... я тебя не пощажу.

— Не щади, — на выдохе попросила я.

Я кожей ощущала его обжигающую твердость, прежде чем он вошел в меня грубо, до самого конца, одним резким толчком. Боль пронзила низ живота, но я тут же захлебнулась в остром удовольствии. Выгнулась дугой, впиваясь короткими ногтями здоровой руки в его исполосованную спину.

Я чувствовала его каждой пульсирующей складкой, осознавая, насколько идеально он мне подходил. Мое тело плавилось, отзываясь влагой, чтобы смягчить этот неистовый напор. Он медленно потянул на себя, давая мне прочувствовать каждый цунь потери, и снова резко вошел со звучным шлепком кожи о кожу. И задвигался в безумном, животном темпе.

Его губы впились в мои. Он словно пил меня, как путник, бродящий по пустыне и давно не видевший воды, и сжимал так, будто это был его последний раз. Цзи Сичэнь не заботился об осторожности, он брал жестко и властно, вышибая из легких дыхание, которое тут же жадно ловил своими губами. Он кусал мои губы, плечи, ключицы, словно клеймил.

— Юйлань... моя... только моя...

Я отвечала ему тем же диким безумием. Кусала плечи, оставляя на коже следы зубов, царапала спину и стонала, ощущая приятную ноющую боль и наслаждение, когда он доходил до самого конца. Я использовала его яростную силу, чтобы заглушить собственную боль и доказать себе, что жива.