Книга Птенчик, страница 117 – Кэтрин Чиджи

— Не слушай, Джоанна, — вмешалась мать. — Они просто запугивают.

— Могу фотографии показать, — вызвалась Мэри. — Ручки, ножки. Оторванные головки.

Обводя взглядом толпу, мать девушки остановилась на мне — и стала на меня надвигаться. Сара еще крепче вцепилась в мою руку.

— Ты же не из этих? — спросила меня мать девушки. — Пусти нас.

До сих пор не пойму, чем я внешне отличалась от остальных.

Может быть, она заметила, что на мне нет значка — золотых ножек.

— Пусти нас. — Она попыталась протиснуться между нашими сплетенными руками, налегая всей тяжестью.

— Э-э, — прикрикнула медсестра, — извините, но так нельзя!

— Нет, можно! — Мать девушки толкнула меня.

— Наших бьют! Наших бьют! — закричала Сара.

Но я уже оторвалась от нее, моя ладонь выскользнула из ее руки. Мать и дочь устремились в просвет, и медсестра протолкнула их в дверь.

— Спасибо, — сказала мне девушка на ходу одними губами.

И пусть потом я это скрыла от миссис Фостер, явно во мне разочарованной, но мать девушки на самом деле меня не толкала, я сама отступила.

Все опустили плакаты, разжали руки. Сара и Мэри заплакали. Некоторое время все молчали.

Потом отец Линч сказал:

— Помолимся за них, — и преклонил колени прямо на бетоне, и мы следом, и двое из мальчиков Фостеров тоже заплакали, и даже кое-кто из взрослых. — Помолимся вместе, — велел отец Линч, — за маленькую загубленную жизнь, встанем же рядом с Девой Марией, чье святое имя разит наповал нечестивцев и изгоняет дьявола со всеми его кознями. И попросим заступиться за все души, даже за души нечестивцев, ибо величайшая из всех нужд — это нужда в милосердии Божием.

Под коленом у меня оказался острый камешек, но я не смела его убрать. Так мы и стояли, читая “Отче наш”, “Радуйся, Мария”, “Славословие”, а там — в клинике — медсестра мыла руки, готовила инструменты. И слезы щипали глаза, катились по щекам, и я не сразу поняла, о чем плачу, но тут вспомнила, как в день, когда мы узнали про Эми, мы молились всей школой. Миссис Фостер, поймав мой взгляд, кивнула. Камешек впился в колено.

В среду, в предпоследний школьный день, мы с отцом поехали в аэропорт встречать его брата, который должен был прилететь на свадьбу. Пока мы ждали, отец купил мне фанту, от которой язык у меня стал оранжевым, и мы сели на жесткие пластиковые сиденья, рядом с пепельницами, наполненными песком. Отец дал мне пригоршню двухцентовых монет для игрового автомата на стене — мама и близко меня не подпускала к игровой зоне, где вечно толпились мальчишки, — и я по одной скармливала монетки автомату и жала на серебристый рычаг внизу, чтобы по дорожке запрыгал блестящий шарик. Если шарик проваливался в нужную дырку, я поворачивала ручку, чтобы получить приз — еще несколько двухцентовых монет, — и даже если казалось, что я проигрываю, у меня оставались деньги, чтобы поиграть еще. Я бросала монетки, вертела ручку, слушая, как прыгает в автомате шарик; не хотелось думать о том, что через несколько дней мы придем сюда снова, отец, миссис Прайс и я, и сядем на самолет до Окленда, а оттуда отправимся в круиз. Когда объявили рейс дяди Филипа, мы поспешили к выходу для встречающих и стали высматривать его на трапе. Рядом с нами стоял человек с табличкой “Вдова”.

— Как думаешь, что это значит? — шепнула я отцу на ухо.