Книга 8 жизней госпожи Мук, страница 46 – Миринэ Ли

Она любила Ён Маль. Ён Маль спасла ей жизнь. Во множестве отношений, о которых и не подумаешь. Истории Ён Маль о доме научили ее, что в мире еще осталась красота: то, ради чего стоит жить, а не просто выживать. Еще Ён Маль научила тому, что некоторые голоса нельзя заткнуть. Такие лучше умрут, чем замолкнут, — похоже, это в конце концов и выбрала сама Ён Маль. Казалось, они были самыми близкими людьми на свете, ведь все последние годы они провели рядом, нашептывая друг другу истории. В стенах станции Ён Маль была для девушек мудрецом, а она — ее восторженным писцом. Преданная своему делу, она высекла на памяти каждый пустяк из историй Ён Маль. Так Каё и выжила на станции: спрятавшись в прошлом Ён Маль, воображая себя в ее башмаках.

Но даже когда она забирала кожаные башмаки, та мысль еще не пришла в голову. Перед смертью Ён Маль подарила свои знаменитые башмаки — свадебный подарок от любящего мужа — подруге Ми Чжа. А когда Ми Чжа погибла во время авианалета, Каё разула ее и обулась в них сама. Ей просто хотелось иметь что-то осязаемое, что напомнит о Ён Маль и Ми Чжа. А мысль расцвела где-то во время второй войны, когда все вокруг вновь обратилось в огонь и серу. Требовался новый клочок надежды, но в этот раз весомей. И она пообещала себе найти величайшее счастье, даже если придется до конца жить другим человеком. «Я забрала ее туфли — почему бы не взять и ее жизнь?» В этой игре, думала она, никто не пострадает и все останутся в выигрыше, если все разыграть правильно. Она хотела считать это главным подарком от Ён Маль.

И все-таки теперь она задается вопросом: неужели я буду разделять счастье с личиной Ён Маль до самого конца?

Раньше она радовалась, что частичка подруги живет в ней даже после смерти, будто любимый дух. А теперь, когда она заполучила любовь, к которой так стремилась, это благословение стало тяготить, как очередной скелет в шкафу.

Это история о родинке.

Размером с горошину, светло-лилового цвета. Он до сих пор помнит ее на ощупь: как она выпирала под пальцами, упругая и дерзкая, если нажать, и в то же время податливая, если приласкать. Маленькая черточка, благодаря которой он запомнит ее навсегда.

И когда гаснет свет и спадают одежды, его пальцы вновь ползут по знакомому пути к ее подписи, к ее зернышку красоты. Пока голова как в тумане, его руки помнят. Спешат по впадине между ключицами, маленькими торчащими грудями — даже не помешкав и не вздрогнув на лежачих полицейских ее шрамов, на шершавом завихрении, расцветающем у пупка, — и наконец прогуливаются справа у лобка. Если точнее, там, где нижний край кости встречается со складкой — а если пройти по ней, она приведет к пушистым волосам. Там-то и живет ее маленькая прелестная родинка.

Но родинки нет.

Руки в изумлении спешат влево, нашаривают признаки крошечного капризного бугорка. И не находят вновь.

И он спрашивает себя, неужели все это время был слеп.

И уже знает ответ.

Она казалась той же — но и другой. Та же форма лица, те же плечи, смех, знакомая смекалка. И при этом странная застенчивость: он ловил ее застенчивые взгляды, порой она даже краснела. А еще она так смотрела на него, стоявшего в западном костюме в своем ателье, — смотрела, приоткрыв сколотый передний зуб, — так, будто никогда не видела таким нарядным. И все-таки в его мыслях единственным виновником всегда было время. Ведь говорят же, что за десять лет могут измениться даже гора и река, рассуждал он. Собственно, эта новая грань даже очаровывала. А еще она казалась красивее. Ему нравилось, что ее кожа стала более темной, сияющей, отполированной солнцем. Его радовала эта улыбка, детская и самозабвенная, когда она вплывала в ателье и ее лицо озарялось искренним удовольствием. Ее энергия оказалась заразительной — даже сдержанный господин Син, застигнутый врасплох, подхватывал ее улыбку и цеплял себе на лицо. Ён Мин почувствовал легкий укол ревности, и это его удивило и в то же время взбудоражило.