Книга 8 жизней госпожи Мук, страница 15 – Миринэ Ли

— Ялу, милая, Ялу, Ялу.

В детстве я ела землю.

Не из-за бедности и не из-за любопытства: меня просто что-то заставляло — как когда хочется пить.

Время от времени мой организм мучился от жажды земли, и у меня не оставалось выбора, кроме как исполнить его желание.

Но это не значит, что я только набивала живот: я смаковала запах, вкус и текстуру, как ничто другое в мире. Умение различать нюансы с раннего возраста помогало мне освоить искусство поедания земли. Знаю, это трудно понять негеофагам: они-то обычно считают, будто мы накидываемся на землю, как слепые от голода гиены на мясо.

Но я никогда не набивала полный рот: всегда щепоть, редко больше ногтя, едва ли тяжелее медной монетки в десять вон. Только так можно во всей полноте оценить привкус ржавчины — размазать мелкие гранулы по языку, позволить нёбу прочувствовать консистенцию, одновременно и нежную, и колючую.

Я всегда дожидалась идеальной земли. Когда вязкость будет как у риса жасмин на пару — такая лепкая, чтобы и скатывалась в шарик, и при этом крошилась, развеивалась от одного дуновения. Сильная влажность портит землю, превращает в слякоть, которую рот ассоциирует с дерьмом. Оттенок должен быть на первый взгляд коричневым, каку молочного шоколада. Но приглядись — и различишь крошечные разноцветные частицы. По большей части — орехово-коричневые, придающие щепоти узнаваемый теплый, ореховый вкус. Черные — как темные лошадки, чьи грубые копыта топчут по языку черно-кофейной горечью. Белые гранулы, блестящие, как самоцветы, но твердые, как кремень, — самые редкие: они придают гладкую, металлическую пикантность — словно кровь на губе. Правильная пропорция способна сделать из щепоти крошку рая во рту. Я обожала, когда земля ползла, шершавила по нёбу, словно ласка кошачьего языка. Хоть я и знала, что это вредно для зубов, остановиться просто не могла.

Отец думал, это все дело рук мстительного призрака. Деревенские старики соглашались: говорили, именно так дух недоедавшего ребенка обычно мучает живого — стараясь унять свой голод пожиранием земли. Отец сказал, духа надо изгнать. И каждый раз, застав меня за поеданием земли, порол до визга. Но порка меня не останавливала. Делала только хуже, добавляла к поеданию земли азарта, тайного удовольствия запретного плода.

Отец меня не знал. У нас не было ничего общего, кроме бегущей по венам крови — он сам так и говорил. Он был безграмотным рыбаком, не верившим в важность образования. Он жил в простом мире, умел видеть его только черно-белым, не различая оттенков серого. Пил, чтобы напиться, ел, чтобы насытиться. Не ценил разнообразие привкусов еды и напитков, а такие слова, как «тонкость» и «нюансы», для него и вовсе не существовали. Он бы никогда не стал ценителем хоть чего-нибудь в мире. Он был не такой, как я; не такой, как мама.

А вот мама была утонченной. Она во всех мелочах различала вкусы и ароматы. Это она научила меня отделять лечебные травы от их ядовитых родственников: сахва пахнет горько, а санак испускает резкий ореховый запах, как ферментированные соевые бобы, объясняла мама, хмурясь. Еще она показывала, как отличить хорошую хурму от плохой, даже не касаясь: у зрелой стебелек бурый и засохший, видишь, а сам фрукт наливается чуть ли не киноварью. Я, ее ученица, наблюдала и наслаждалась миром, полным красок, раскрыв глаза в поисках малейших оттенков. В нашем с ней мире красный цвет никогда не был просто красным — он был киноварным, как зрелая хурма, алым, как кленовые листья в начале осени, бордовым, как запекшаяся липкая кровь, фуксиевым, как свежий синяк.