Книга 8 жизней госпожи Мук, страница 12 – Миринэ Ли

Краем глаза я видел, как мимо со скоростью света проносится Кымпари, река, пригорки, рисовые поля, незнакомые в дагерротипной насыщенной окраске. Но сам я не сводил взгляда с Ялу: с ее раздувающихся и сужающихся от дыхания ноздрей; с острой ключицы, касающейся моей щеки; с жилистой шеи, потемневшей от солнца. «Какая скорость! Какая хватка!» — бормотал я про себя, дивясь силе, заключенной в этом стройном теле. И порой ее жуткий взгляд падал и встречался с моим — с улыбкой через слезы, с уверением, что все будет хорошо, когда ее необычный контртенор шептал: «Ялу, милый, ялу, ялу». Клянусь, клянусь всей Божьей любовью, что расслышал «милый» среди «ялу» — четкое и торжественное, словно церковный колокол в ночи. «Милый», — шептала она мне. Да-да, шептала; нет, то не мой горячечный разум присочинил, что мне хотелось услышать. Это слетало с ее языка, ее неземным голосом. Потом я увидел, как ко мне спешат две фигуры в ослепительно-белом. И потом — всё.

Меня называли чудо-мальчиком.

Мне сказали, я мог навсегда остаться без левой икры; сказали, я мог напрочь оглохнуть на левое ухо; сказали, в худшем случае я мог и умереть — лежа у свинофермы без сознания, истекая кровью.

Очнувшись, первым я увидел заплаканное мамино лицо. «Я же говорила не ходить туда после ливней, дурачок», — бормотала она. Несмотря на укор в голосе, я знал, как она рада меня вернуть — целого и в сознании. Врач сказал, это практически чудо. Он ожидал, что начнется инфекция и левая нога останется покалеченной, а левое ухо — навечно закрытым к звуку. Но я их сохранил. Конечно, я до сих пор прихрамываю на левую ногу, левое ухо потеряло слух на семьдесят процентов, они покрыты шрамами разных размеров и цветов. Но какая разница? Они пережили — а с ними я — взрыв противопехотной мины. Врач с гордостью объявил меня единственной известной ему жертвой мины, что вышла из больницы со всеми руками и ногами.

Но я знал, что я не их чудо. Я чудо Ялу. Говорили, она принеслась в больницу взмыленная, как дикое животное, в чогори, жгуче-красном от моей крови.

Она пробежала без остановки, прижимая меня к груди, от Кымпари до Мунсана — приблизительно двенадцать километров по грунтовой вьющейся горной тропе, беспощадной и недружелюбной даже к могучему «кракену» — американскому военному грузовику. Местные поговаривали, будто это привидение мужчины внутри нее проявило выдержку. А мне она казалась маленькой богиней в обличье хрупкой девушки.

Выздоравливать было приятно. Не надо было ходить в школу; впервые за очень долгое время я стал центром внимания матери; селяне почитали меня за какого-то героя войны, часто навещали и приносили рисовый пирог на пару и горько-сладкий сок женьшеня. Единственным недостатком было то, что я не видел Ялу, потому что мне не разрешалось покидать дом. Мама боялась, что меня опять потянет к реке, и всеми силами этого не допускала. Но я слышал, что туда ходил отец: собрать на месте взрыва медные осколки и порох, чтобы продать за приличные деньги.

Как ни странно, я и сам не торопился встретиться с Ялу. Я чувствовал, что теперь мы неразрывно связаны, что в будущем нашим дорожкам уготовано пересечься. И я не торопился, репетируя речь которую произнесу, когда встану на ноги, чтобы выразить ей свою благодарность, все свои чувства, — не имея не малейшего понятия, что больше никогда ее не увижу.