Книга 8 жизней госпожи Мук, страница 14 – Миринэ Ли

Тишина — острая, как игла.

Я увидел слона — несоразмерного слона истины, вдруг возникшего голым, перекрыв все поле зрения исполинским задом. Мой рот раскрылся, но слова не шли.

Ён достал сигарету и закурил.

— Говорят, это Макаров. Гребаный советский пистолет, друг. Даже брат ничего такого раньше не видал. — Ён глубоко и нервно затянулся. — Мы с братом, ну ты знаешь, патриоты. И все рассказали. В тот же день деревня кишмя кишела от приехавших из Сеула. Многие даже без формы ходили. Серьезные мужики, слушай. Они взяли с нас обещание не говорить никому ни слова. Вот и ты теперь следи за языком, — напомнил Ён с церковной торжественностью, сжав меня за плечи обеими руками.

— Но я ничего не понимаю. Чем ей здесь было заниматься?

— Мне-то откуда знать? Блин. — Его пальцы нервно барабанили по деревянной скамье, дыхание присвистывало. — Хотя бы понятно, чего эта стерва такая сильная, такая быстрая и все дела. Ее так и не нашли.

И тут мои веки затрепетали, как крылышки мотылька.

— Брат услышал, как она взвизгнула после выстрела. Но все-таки сбежала. И ее не нашли. Ни капли крови. Может, пуля только оцарапала. Надо было изловить сучку. Чертова шпионка коммунистов — чуть моего брата не прикончила, представляешь?

Глядя на Ёна, я почувствовал укол совести. В тот момент мне было плевать, даже если бы Вана застрелили. Было плевать, если бы Ён умер самой медленной смертью от тысячи раскаленных игл, — лишь бы выжила Ялу.

В тот миг я заключил сделку с Богом, хоть прежде даже не знал, что в него верю: хоть бы он позволил ей выжить, пусть в будущем наши пути не пересекутся никогда; я смогу жить счастливо дальше, не услышав от нее больше ни слова, лишь бы она выжила.

Мне было плевать на политику, на идеологии, проложившие границу. Пусть она враг — я хотел чтобы она жила.

Ён еще какое-то время трепался — о торговле которой занялся с братом, о разных девушках, с которыми встречается, а я с каждой секундой отдалялся от него все больше.

Только когда Ён попрощался, я заметил, что на его лице промелькнула его юная, добрая версия. Он сказал, как рад, что у меня все хорошо, сказал, что вряд ли я его еще увижу в школе. Мне было и радостно, и грустно видеть, как он уходит.

После его ухода я остался в темном дворе. Любовался луной, окаймленной сероватым маревом, такой полной и спокойной, безразличной к драме смертных внизу, на границе. Всасывал бледное свечение, пока не защекотало легкие, и знал, что она всегда останется прежней, прекрасной и бессердечной, и на следующий год, и еще через год, пока мы угасаем, расстаемся или попросту меняемся.

Я вернулся в дом. И заплакал.

Я чувствовал, как маленькое чудовище, трепетавшее у меня в кишках, теперь пульсирует в мягком центре груди. Это была та крошечная пташка детства, которую я заслужил, но которой был лишен. Отныне я знал, что уже не ребенок.

Проснулась младшая сестра, которой на неделе исполнялось четыре. Уставилась на меня спросонья, приоткрыв рот. Присев ко мне на колени, быстро огляделась, машинально проверяя, нет ли рядом отца. Теперь совсем ничего не понимая, она положила ручку мне на плечо, все еще молча содрогавшееся, а второй нервно сжимала свои стылые босые ступни. Я увидел, как ее глаза наполняются знакомым ужасом. И понял, что теперь мой черед утешать ее, говорить, что все будет хорошо. Я обнял ее, гладил по волосам кончиками пальцев, как когда укладывал спать, и твердил: