Книга 8 жизней госпожи Мук, страница 120 – Миринэ Ли

— Чего она точно не хотела, так это чтобы я тут разрыдалась, — сказала она, шмыгая носом. — Она плохо переносила сентиментальность. Не любила показывать свои чувства и видеть чужие. Даже мои. — У нее вырвался печальный смешок. — Единственное исключение — папа. Их чувствам не было конца и края. Никогда не видела, чтобы пары в Северной Корее демонстрировали такую близость. Их даже однажды арестовали за нарушение общественного порядка. Потому что они держались за руки на людях, в Пхеньяне шестидесятых. — Глаза Ми Хи были на мокром месте, но она все-таки улыбалась. — Мама говорила о смерти папы всего раз — когда сообщала мне новость. И больше об этом не упоминала. Она чувствовала себя виноватой в том, что мы живем на Юге под новыми именами, а он умер в одиночестве в Северной Корее.

— Думаете, она решила поступить так же — умереть в одиночестве себе в наказание? — спросила я.

Ми Хи молчала. Утерла слезы со щек ладонью, на пару мгновений спрятав от меня взгляд.

— Вряд ли, — ответила я сама себе.

Она молча уставилась на меня красными глазами.

— Может, это одна из причин, не знаю. Но явно не главная. — И уж в этом я была уверена.

Я спросила, есть ли и у нее геофагия, гадая, не передается ли это по наследству.

Сначала ее взгляд опустел, потом она с недоумением нахмурилась. Тогда я поняла, что она просто не знает этого слова. И объяснила.

Ми Хи ответила, что нет, что она приемная дочь, поэтому не знает, передается ли это по наследству. Прошептала, что не знала и о геофагии у матери — та никогда не рассказывала.

В одном Ми Хи, пожалуй, не ошибалась: я неплохо знала госпожу Мук, даже лучше, чем думала сама. Какая странная это штука — человеческая близость, размышляла я. Порой мы доверяем незнакомцам секреты, которые не можем открыть самым близким. Вдруг у меня заныло все тело до самых костей — нахлынула тоска. Мне будет не хватать госпожи Мук.

Я спросила Ми Хи, готова ли она увидеть тело.

Говорят, мы то, что мы едим. Госпожа Мук перепробовала землю везде, где побывала за жизнь. А значит, она была не только разными людьми, но и разными местами.

Она говорила, земля Пхаджу напоминала ей о северокорейской родине. Пхаджу так близко к Северной Корее, что в тихие дни до сих пор слышно, как северокорейские динамики твердят об устаревших обещаниях, о былой славе. О месте в прошлом, куда уже не вернуться.

Когда я спросила, готова ли Ми Хи увидеть тело матери, та попросила сперва описать, как та выглядела, когда ее нашли. Описать как есть, не приукрашивая. «Мама вырастила меня сильной, — сказала она. — Я выдержу правду».

И я рассказала правду, как ее увидела.

Мы нашли госпожу Мук на маленькой полянке среди высоких берез.

Снова дул ветер с севера, и мне показалось, будто повеяло нагретой солнцем помойкой. Но потом, когда я сделала шаг, когда присела рядом с ней, запах переменился. Стал и странным, и незнакомым. Могу сравнить его только с ёлму-ча — корейским чаем из кукушкиных слезок. Это непрозрачный злаковый чай, такой густой и молочный, что иногда кажется, будто глотаешь кашу. У него успокаивающий аромат сливок и орехов. Вот в чем ирония санака — «приторного и отвратительного». Это им веяло от ее губ и обеих ладоней. Под ногтями виднелись темные полукруги зелени.

Руки раскинулись по зеленой земле. Белая копна волос у спящей головы напоминала снежную подушку. Мирное забытье ребенка в постели, руки и ноги движутся, изображая силуэт бабочки, прежде чем поддаться сну.