Книга Поручик Ржевский и дама-вампир, страница 163 – Иван Гамаюнов

Полуша продолжала реветь, поэтому Тайницкий временно оставил её в покое, зато насел на оставшихся двух актёров.

Один из них, богатырь с тёмной бородой, играл польского короля-богатыря Казимира Великого. Увы, в его роли никакой крамолы не содержалось — только прославление Польши, а также уверения, что Великим он прозван вовсе не за свой богатырский рост, а за то, что сделал великой саму Польшу.

Второй из оставшихся актёров, красивый и статный мужик, играл Станислава Августа Понятовского, который тоже был королём Польши, но потомкам запомнился прежде всего как любовник императрицы Екатерины Второй.

Согласно роли, Понятовский поведал много занятных подробностей о своей связи с императрицей. Из его исповеди следовало, что в интимную связь с Екатериной он вступал только ради блага Польши и польского народа, но хитрая «курва» Екатерина обманула самоотверженного поляка — ради своих удовольствий использовала его самоотверженность, а взамен не дала Польше ничего.

Ржевскому эта часть пьесы понравилась больше, чем другие. «А Екатерина-то — баба не промах! Ловко она!» — подумал поручик и даже мог бы аплодировать, если бы руки не были заняты — приходилось обнимать Полушу и успокаивающе гладить по голове.

Тайницкий в очередной раз покосился на Полушу — готова ли читать монологи. Однако та всё ещё ревела, поэтому он взялся за ведьмину внучку Маринку, а также за крепостных, украденных из деревни Пивуны.

Маринка не смогла сообщить ничего существенного. Смысл пьесы она не поняла, а роль её состояла в том, чтобы сидеть за сценой и по знаку изображать пение соловья, вой волков и тому подобные лесные звуки. Маринка прекрасно умела это делать и, судя по всему, из-за своего умения и была взята из леса.

Никифор Филин, который каждое дело начинал возгласом «ух», признался, что в постановке не участвовал, но зато починил сцену — чуть ли не заново построил.

Кузьма Тихий, от волнения сразу сорвавшись на крик, сказал, что про пьесу тоже ничего не знает. Дескать, что может столяр понимать в этих игрищах! И вообще от него не столярничать требовали, а «малевать». Крестовский-Костяшкин заставлял «малевать» задник для сцены, а после — переделывать работу два раза, потому что чего-то не нравилось.

— Я этого упыря спрашиваю, — рассказывал Кузьма, — на кой надо было меня сюда тащить, если мазня моя не нравится. А этот упырь говорит, что был у него художник да помер. А помер оттого, что спорил много.

Кузнецы Димитрий и Митрофан — два Митька — тоже ничего не могли сказать о пьесе. Они исполняли обязанности хора, который в особо важные моменты должен был тянуть на одной ноте «а», «о» и другие такие же звуки.

Опять всё упиралось в Полушу, поэтому даже Ржевский сказал ей:

— Хватит. Не реви. Лучше ответь на вопросы господина Скрытникова, который нарочно из Петербурга прислан расследовать здешние дела. Ответишь, и сразу домой поедем.

— Нет, не сразу! — Полуша вдруг вся переменилась, освободилась из объятий барина, а её глаза, всё ещё заплаканные, загорелись гневом. — У меня для упырихи припасена пара ласковых слов. Скажу ей, а после поедем.

«Только женской драки здесь не хватало», — подумал поручик, а вслух произнёс:

— Да зачем же?

Однако Тайницкому очень понравилась эта затея.

— Да, было бы хорошо! Устроим очную ставку актёров с упырями.