Книга Поручик Ржевский и дама-вампир, страница 162 – Иван Гамаюнов

— Потерян Киев мной сперва. Теперь потеряны права на Львов, на Минск и на Познань. Ах, злая стая! Фу! Отстань! Ах, рвут зубами на куски! Схватили в пасти, как в тиски. Ах, мне не вырваться от них. Ах, кто прогонит монстров сих⁈ — Она задумалась и спросила, ни к кому конкретно не обращаясь: — А монстры это вроде волков, да?

— Это чудища вообще, — ответил Тайницкий.

Полуша посмотрела на него осмысленно и продолжала спрашивать:

— А кардинальные права — это какие?

— Это значит «самые важные права».

— А конфедерация — это что такое?

— Союз, если по-простому, — пояснил Тайницкий.

— Ох, — вздохнула Полуша и начала жаловаться Ржевскому. — Этот упырь напихал в роль всяких слов мудрёных! Как нарочно, чтоб труднее было помнить. А сам мне говорит: «Два дня тебе сроку. Не выучишь роль — высеку». Пришлось с утра до вечера роль твердить. Хорошо, хоть чтеца дали в помощь, чтобы он мне читал, а я запоминала. Но всё равно страшно было, что даже так не успею и высекут. Разве упырю объяснишь, что меня сечь нельзя! — Она пристальнее вгляделась в лицо Ржевского и продолжала: — Нельзя, потому что я дитя ношу. Если б высекли, могла выкинуть.

Пристальный взгляд явно означал, что Полуше важно знать, обрадуется ли барин известию про дитя. А то, как барин примет известие, в свою очередь влияло на то, будут ли упрёки и колотушки за баталию с Барбарой.

Момент оказался очень щекотливый. Во-первых, для Ржевского новость про дитя была давно не новость. Во-вторых, он сам не знал, рад или нет. А в-третьих, в ответе нельзя было сфальшивить даже чуть-чуть. Полуша бы это непременно заметила, а в таком случае точно жди колотушек: и за Барбару, и за то, что не рад.

Вот почему поручик решил не лукавить и сказать именно то, что думал:

— Да знаю я про твои дела. Ты зачем, дура, к ведьме пошла? Рожала бы себе на здоровье. А ты чего удумала? Не пошла бы от плода избавляться — не было бы этого всего! Не пришлось бы тебя столько дней искать! Так что к ведьме больше — ни ногой. Поняла? Иначе рассержусь.

Полуша заревела в голос, но снова уткнулась Ржевскому в грудь, и это означало, что её вполне устроил услышанный ответ.

— Твоя правда, барин, — всхлипывала Полуша. — Дура я. Мне сразу так подумалось, когда меня украли: «Бог наказал за дурость». Я уж сто раз пожалела, что дитё хотела погубить. К ведьме больше не пойду. Рожать буду. Если родится мальчик, Сашенькой назову. А если девочка… тоже Сашенькой назову.

Тайницкий досадливо вздохнул.

— Не вовремя вы, Александр Аполлонович, девку до слёз доводите. Мне очень надо, чтобы она ещё что-нибудь вспомнила из монологов. Ведь ей досталась роль страдающей Польши, а я на эту роль большие надежды возлагаю.

— Почему? — спросил Ржевский.

— Потому что пьеса — главная улика против господина Крестовского-Костяшкина. Цензурой это сочинение, конечно, не одобрено, а значит, там много бунтовских идей.

— А Полушу допрашивать зачем? — всё ещё не понимал поручик.

— Все экземпляры пьесы сожжены, — терпеливо объяснял Тайницкий. — Текст остался только в головах у актёров. Поэтому Крестовский-Костяшкин и запер свою труппу в склепе. Спрятал не только похищенных крепостных, но и своих собственных. Мы их нашли, но если они забудут текст, то… даже не могу подобрать слов, чтобы выразить, насколько это окажется нехорошо. Особенно я волнуюсь за вашу Полушу. Она роль учила в спешке и играла не по своей воле. А теперь играть не надо. На радостях ваша Полуша может всё забыть уже к утру.