Книга Золотое пепелище, страница 95 – Валерий Шарапов

Лапин на всякий случай еще раз изучил учетную форму: никого, кроме матери с отцом, в родных у Козырева не указано, просмотрел безукоризненное личное дело, в котором имелась даже благодарность за внедрение принципиально нового порядка фольгирования, позволившего существенно сократить расход материала без снижения темпов производства при неизменном качестве.

Группа на Безбожном вернулась ни с чем, то есть не найдя ничего, что могло бы как-то пролить свет на причины исчезновения Козырева.

На оперативке полковник Филатов стал мрачен.

Перспективы невеселые.

Вернулась с югов воодушевленная группа Вадима Дементьева с готовым к сотрудничеству соучастником. Тут бы самое время, не снижая темпа, провести очную ставку, как минимум уяснить вопрос о наличии организующего начала. Ведь если его постулировать, то снимается немало несуразностей и неувязок, в частности, о том, каким образом нашли друг друга рецидивист-домушник и кристально чистый трудяга. И как их обоих занесло в дачный поселок Морозки, в котором ни тот, ни другой бывать не могли – как минимум, не вышли рылами?

А тут намечается всесоюзный розыск, мероприятие серьезное, непременно гласное и если имеются иные, помимо Перышкина, сообщники, то факт поисков подельника станет известным, что стратегически совершенно невыгодно.

И снова влез с новостями воодушевленный Лапин:

— М-макар И-иванович, я на всякий случай в регистрации несчастных случаев справился.

— Ну, ну? – подбодрил Филатов.

— Так вот, в районе Большого Устьинского моста с проходящей баржи обнаружили труп. Мужчина, примерно под тридцать лет, при нем – документы на имя Козырева Романа Акимовича…

Учитывая особенности речи Лапина, все это он прямо-таки выпалил.

— Даже не знаю, этично ли радоваться этому, – признался Филатов. – В морге что-то выяснилось? Признаки насильственной смерти?

— Н-нет, М-макар Иванович.

— Доставь-ка мне изъятые документы, – распорядился полковник.

…К тому времени, как Дементьев сдал свою добычу под стражу, Макар Иванович изучил уже документы самоубийцы, равно как и данные из адресного бюро. Биография Козырева была чиста, как первый снег: окончил восьмилетку, учился, работал, посылал деньги только родителям, женат не был, алиментных обязательств не имел.

К слову, и участковый охарактеризовал погибшего наилучшим образом: тихий, скромный, сомнительных знакомств не водил, конфликтов не затевал, жалоб от соседей на него никогда не было, равно как и от него на соседей.

По всем раскладам – честнейший, чистейший человек, как на ладони. Тогда зачем же в Москву-реку? Да еще имея при себе паспорт, авиабилет в Тбилиси и сберкнижку на предъявителя на немалую сумму. Текст посмертной записки восстановили без труда, он был написан фломастером и почти не потек: «Я добровольно. Прошу никого не винить».

«Что ж, терминология сомнений не вызывает, – размышлял Филатов, – написано ровно, аккуратно; удивительно, что нет ни признака того, что человек нервничает. Приходилось видеть записки самоубийц: как правило, буквы пляшут, строчки неровные, даже если человек при жизни отличался каллиграфическим почерком. Интересно также, что нет никаких признаков того, что бумага лежала на неровной поверхности, на весу. Скажем, на колене, на скамейке, на парапете моста… что, неужели заранее написал дома записочку, потом с Безбожного прошелся до Устьинского моста. Не оставил в комнате, что было бы логично, а взял с собой и паспорт, и билет, и сберкнижку, и записку, и аккуратно утопился… Без всяких на то оснований».