Книга Гром над пионерским лагерем, страница 30 – Валерий Шарапов

— Пакуйте. Состояние тухлое, с минуты на минуту своего добьется, а нам его труп совершенно ни к чему. Конец квартала.

С дивана донеслось:

— У нас тоже.

Но фельдшер и ухом не повела:

— Живее, Саныч.

Приехала скорая, капитана увезли.

Две недели прошли для Николая Николаевича, тихие и безгрешные, по расписанию, сплошной режим, овсянка и витамины. Тоска была смертная, еще более черная оттого, что отделение обезглавлено. Даже Сергеевна, баба с мозгом, находилась в отпуске. Остапчук-то куда ни шло, но Акимов. Что он там наруководит — оставалось лишь догадываться, обливаясь нездоровым потом.

У старого капитана в больничной карте было много всего упомянуто — сердце, повышенное давление, но его хуже всякого недуга мучил опыт, поскольку беды и висяки гарантированы. Это правда, а все остальные врут. Врет двоедушный Сергей, привозя исключительно добрые вести, врет и честный Остапчук, рассказывая исключительно мирные истории: мол, все в порядке, так, безгрешные мордобои с получки и (или) на танцах. Ну ровным счетом ничего интересного в районе. Даже в обители зла, в ДПР, все было благополучно.

— Строится Виктор, — отвечал Акимов на расспросы, а ведь Сорокин знал, что фондов нет у ДПР, предыдущий заведующий-ворюга выбрал все на пятилетку вперед. На какие доходы строится? Что химичит?

Капитан дергался и подозревал, хотя и Остапчук лично к Эйхе никак не относился, заверял клятвенно:

— Да тихо там все, тихо, Николаич, не беспокойся. Детки в клетке, выходят только под конвоем, исключительно в кино и библиотеку.

— Тащут?

— Ни-ни. Никаких сигналов. Только вот эта. — Тут Иван Саныч замялся, но все-таки вывалил правды горсть: — Виктор с Веркой вусмерть расплевались.

«Ну вот, началось», — горько отметил Сорокин, и спросил, что именно.

— Деталек не знаю. Могу выстроить предположение, что после того, как Верке выволочку в райкоме устроили.

— За что?

— Молодежь с фабрики разбегается.

— Какая молодежь?

— Поскандалили, и Яшка-Анчутка свалил с фабрики, теперь в дэ-пэ-эр трудится эвакуатором.

— Ага. И что же, возвращается?

Остапчук ухмыльнулся, кивнул.

— Ну это вроде бы ничего… — пробормотал капитан, — и Рубцов, само собой?..

— И Пельмень к Эйхе сбежал. И тоже со скандалом. Всех послал и подался вон с вещами.

«Ох, не к добру», — заныл жизненный опыт, но сам Сорокин в целом признал, что, пока криминала не видно, нечего туда и соваться.

Остапчук развил мысль:

— Я тоже так считаю. А то Верка требует от Сереги разобраться и наказать, Виктор зубы скалит и гонит чушь. И Акимов наш как меж двух огней. — И еще сержант с поразительным бессердечием присовокупил: — Так ему и надо. Пусть привыкает к командованию, а то пригрелся и решил, что так всегда ему будет, у тебя за пазухой. Беречься надо, Николаич.

— Думаешь, отвоевался?

Остапчук проворно соскочил с темы:

— Так это вон, врачей надо спросить. — И, поспешно собравшись, сбежал.

В этот же день на вечернем обходе врач — совсем мальчишка, для фронтовика ужас какой деликатный — ободрил:

— Вы молодцом сегодня, Николай Николаевич. Если так дальше пойдет, завтра-послезавтра выпишем вас. Хотя я бы настоятельно советовал немедленно отправляться в санаторий. Надо поднакопить сил.

— Сил, как же. Работать-то кто будет?

Ехидна в белом халате невинно поинтересовался: