Книга Гром над пионерским лагерем, страница 29 – Валерий Шарапов

— Вот, — только и сказала та и подала ей два листка.

Это было два заявления о немедленном, с этого дня, увольнении по собственному желанию — от Рубцова и от Канунникова.

— И что? — зло спросила Вера. — Пусть отрабатывают две недели и шагают на все четыре стороны!

— Они сказали, что «не станут, и все», — пояснила кадровичка.

Эйхе восхитился:

— О как у вас. А что, так можно было?

«Заткнитесь», — подумала Вера, но вслух сказала лишь:

— Что ж, раз так. — И с ненавистью и сильным нажимом наложила две резолюции: «Уволить за прогул». — Чтобы духу их не было на фабрике и в общежитии. Сегодня же.

Кадровичка, чуть покачав головой, вышла. Белобрысый же черт даже не пошевелился, более того, посочувствовал:

— Нехорошо, что молодежь уходит с фабрики, будут проработки. И ребята хорошие, честные. Зачем так жестоко?

Вера, подавшись вперед, процедила:

— Ну вы-то помолчите! Они ж у вас халтурят по-черному, а вы тут ваньку валяете. Нам не о чем больше говорить. Дверь за вами.

— Я помню, — заверил Эйхе и поднялся. — Берегите нервы. Есть очень хорошее упражнение, я как-то Сергея научил…

— Вон!

Как раз в дверях Эйхе столкнулся с Машей, отметил:

— Людно у вас тут.

Маша, не ответив, доложила:

— Введенская к вам.

— Пригласи. Виктор Робертович, я вас не задерживаю.

— Ухожу. — И он уже вышел было за Машей…

…и тотчас вошел обратно, пятясь. В кабинет вплыла, шурша платьем, Введенская. С удивлением и некоторым недовольством посмотрев на заведующего ДПР, опустила ресницы, точно занавеси, протянула Акимовой папку.

— Добрый день. Принесла три варианта. Вы сейчас посмотрите или вы заняты?

— Посмотрю как можно скорее, как только освобожусь, — пообещала директор, поднялась, нарочито официально пожала Наталье руку. — Благодарю вас за быстроту при неизменном качестве.

— Вы же еще не смотрели, — неуверенно улыбнулась Наталья, и стало слышно, как у двери в сердце Эйхе запели соловьи.

Вера твердо сказала:

— Уверена, что все на уровне. Спасибо.

Введенская, попрощавшись, последовала к выходу из кабинета, но поскольку Эйхе так и торчал в дверном проеме, то Наталье пришлось попросить:

— Позволите пройти?

Он неловко посторонился. Дверь закрылась, как окно в иной мир. Эйхе со странным выражением на физиономии вернулся к столу, протянул руку.

— Все прощено и забыто. Дурак и больше не буду. Мир?

Акимова, демонстративно не глядя на него, молча пожала его руку.

— Кто это?

— Художник Введенская.

— Какая удача! — порадовался он, сияя. — А она только по ткани или?..

— В чем дело? — прямо спросила директор. — Она-то вам к чему?

— Нам как раз надо к октябрю оформить стены фресками революционно-воспитательного содержания…

Вера, потеряв терпение окончательно, потребовала:

— Очистите помещение. Немедленно!

Он испарился, точно унесенный весенним сквозняком, хотя обычно стучал своими сапожищами нещадно.

Сорокин лежал в госпитале. Когда снова скакнула козой весенняя погода, прихватило сердце очень жестко. Сержант Остапчук, перепугавшись, немедленно вызвал скорую. Прибыла злая фельдшер, поворчала на тему запущенных сосудов и самоубийств, всадила больнючий укол. И тотчас позвонила в госпиталь:

— Готовьте койку.

После чего она приказала сержанту, даже не глядя в сторону капитана, который пытался отдышаться на диване, глядя строго в потолок: