Книга Гром над пионерским лагерем, страница 111 – Валерий Шарапов

— Месяц, Саныч. Всего месяц без руководства — и нате, пожалуйста. Ты самый опытный, старший, не стыдно? Весь мой отдых и техобслуга — псу под хвост!

Иван Александрович немедленно открестился:

— Все это не ко мне. На моем участке все в ажуре. Ворованные кастрюли найдены, мордобойцам вынесено строгое с занесением, Лещова не гонит. Можешь полюбопытствовать. — Он даже обозначил подъем пятой точки со стула, но Сорокин сделал знак: сиди, дескать.

Остапчук же отбрехивался:

— Николаич, я. вообще-то, сержант, а не нянька. Мне почем знать, что тут такие стратегии да страсти?

— А молчал почему? А еще втирал: все хорошо, прекрасная маркиза!

— Я вот что видел перед глазами, то тебе докладывал, а начальством у тебя Акимов, вот и…

— О! — подтвердил Николай Николаевич. — В общем, Серега глуп, и, если учитывать его возраст, никакой надежды на то, что поумнеет. И больше всего огорчает недоверие населения к родному отделению. Даже пацанята, с соплей знакомые, сиганули через ваши головы к Волину.

— Так партизаны-подпольщики, пора привыкнуть, — проворчал Иван Саныч, — Пожарский признался: не доверяли Эйхе, ну и думали, что Сергей… кхе-кхе, да.

— Вот-вот. Неловко выходит, — подтвердил Сорокин. — Но Наталья-то какова. Могла бы сигнал какой подать, знак. До какой степени можно было так перепугать…

— Перепугать, ага, — поддакнул Остапчук, — само собой, только перепугать и ничего более.

— Ладно тебе. — Сорокин, хмыкнув, снова принялся придираться: — И главное — в толк не возьму: ошивался под самым нашим носом, зачем так-то рисковать?

И тут Саныч внезапно заявил:

— А вот на это я легко могу ответить. Вот из-за этого.

Он выложил на стол перед начальством тряпичный сверток, Сорокин развязал узелки, развернул, протер тряпицей — и заблестел в свете лампы металл. На идеально отполированной, хотя и закопченной, поверхности были выгравированы зеркально герб и крупные буквы «ТРОПСАП».

— Все тут, как в аптеке, — пояснил Саныч, — на все странички.

— Ты что? — мертвым голосом спросил Сорокин. — Вы тут и паспортную мастерскую развели?

— Да нет, — успокоил Остапчук, — я-то с Наташкой переговорил: Князев этот ей кишки выматывал как раз насчет этих вот штук.

— Чьи штуки-то?! — не сдержался капитан. — Откуда?!

Саныч мотнул подбородком, ухмыльнулся:

— Чьи — это ты в приватной беседе у Лукича спроси, за которого хлопочешь. А откуда — это и я могу сказать, с пугала.

Николай Николаевич решил, что вновь в ушах звенит, переспросил:

— Че-го?

Но сержант настаивал:

— С пугала, с пугала. Я-то не понял сразу, а когда пошли с пожарными все там осматривать, я смотрю: на страшиле Лукича лапсердак и побрякушки на веревках. Присмотрелся: а оно вот.

Сорокин присвистнул.

— Я ему устрою веселую жизнь. — И добавил: — Как вернется, тотчас и устрою.

— Вторым будешь, — ухмыльнулся Саныч, — Наталья, узнав, что да как, лично пообещала ему голову отожрать. Катька аж разревелась.

Сержант пошевелил усами, дернул подбородком:

— Мы тоже хороши, сколько лет мимо ходили — и ни разу не поинтересовались: что это тут болтается. Такие рукавицы были за поясом.

Он вздохнул:

— Главное, Наталья-то и про этот схрон не знала, под землей.

— Да это и понятно, — мрачно подтвердил Сорокин, — знала бы, что он есть, — знала бы, где Соньку искать.

— Ну что за человек этот Лукич, а?

Сорокин хмыкнул:

— А на это я тебе могу ответить: в голове у него умной не умещается губительность третьего пути. Он ведь и этот кабинет, и клише не просто так оставил, он же лазейку оставил — мол, все вам рассказал, люди добрые, порвал с прошлым.

— А сам вот как…

Николай Николаевич, как стакан водки, опрокинул чай.

— Того не понимает, умник, что эта его раскоряка и его чуть не погубила, и всех, кого он любит.

— Хорошо сказал, — одобрил Остапчук. — Меня бабка так смала учила: нельзя наполовину каяться, Бог накажет.

Сорокин молча показал большой палец, не мог же вслух одобрить черносотенное мракобесие. И спросил:

— Ну что, как там с Лещовой-то? Точно не гонит больше?