Книга Записка самоубийцы, страница 49 – Валерий Шарапов

— Проверим, проверим… разные есть варианты, попутки, сообщники, – как бы про себя отметил тот. – Хотя нельзя не исключать…

— Что не исключать? – резче, чем следовало бы, спросил капитан.

— А вот это, товарищ Сорокин, мое дело, – ласково ответил тот, – личное. Не серчайте, Николай Николаевич, вы же понимаете, какая ситуация складывается. Я своего мнения не переменяю. Уверен, что вы в этом грязном деле совершенно ни при чем, к тому же ваши прошлые заслуги дают все основания для полного доверия. Но стечение обстоятельств, да и морально-нравственный аспект… – Он не договорил, чуть покачал головой и уже без экивоков, сухо закончил: – Считаю необходимым напомнить вам: до окончательного выяснения обстоятельств смерти Газзаевой вы должны проживать по месту прописки.

— Есть.

Санька, еле передвигая ноги, тащился на свою любимую голубятню. Вокруг солнце, тепло, зеленый шум и красота – но на душе у Приходько так темно, сыро, как в подвале или в слякотном ноябре. И пускай до него еще очень долго, и пока еще все зелено, но по масштабам голубятника, у которого все измеряется мешками с кормами, осень уже совсем скоро. Ныне веселые облачка станут смурными и серо-буро-малиновыми. И небо с каждым днем будет опускаться все ниже и ниже, и все чаще будет лить холодный дождь.

Бедные мокрые голуби! Останется им, нахохлившись, просиживать дни напролет под навесом.

«Потом выпадет снег, – тоскливо, обреченно и по-взрослому думал Санька, – и надо будет прибавлять корму, белков, как это там, в руководстве? Бобовые… бобовые. А где взять-то? Взять-то где?»

Почему-то вспомнилась война, и до боли в печенках стало жалко взрослых в те годы. Тетку Анну ту же. Они, мелкие, ни о чем не думали, не беспокоились: есть что в рот положить – положили и проглотили, нет – слезами запили, и дальше жить, одним днем. Взрослым-то каково было изо дня в день смотреть на них, тающих, на костлявые пальцы и опухающие ножонки, на раздувающиеся животы, западающие глаза – и совершенно точно понимать, что ничего нельзя поделать.

Да, сейчас не война, да, голуби не дети, так еще хуже – твари бессловесные, полностью от тебя зависящие. Что с ними будет? Им не объяснишь, что есть нечего, что хозяин безрукий не смог накопить кормов. Дурак тут один влез с советами: нашел о ком жалеть – голуби! Расшугай, пусть сами питаются, а не то и в суп-пироги. Санька чуть не убил его. Гордый Санька не остановился перед тем, чтобы сгонять в Останкино, в тамошний клуб голубеводства, где его уже знали. Решил так: спина не переломится поклониться, а просить не для себя – не стыдно. Однако и там не выгорело. Славный дядька-председатель, выслушав, вытащил из своего кармана два червонца:

— Все, чем могу, товарищ. Нет никакой возможности чем-то вам помочь прямо сейчас, фонды мы все выбрали. – Похлопал по плечу и сказал: – Не отчаивайтесь. Такие уж дела наши, птичьи. Все-таки, как показывает жизнь, обязательно что-то да подвернется. Это, знаете ли, еще древние замечали: птицы не жнут, не сеют, не собирают в житницы – а вот с неба им питание. Так что выше нос, товарищ Приходько, надейтесь на лучшее.

Что ж, с этим и ушел. Выбарыжил, краснея, у первого попавшегося ломовика овса, сколько получилось (немного), и поехал к своим голубям. Они встретили его тихим ликованием. Рады, стало быть, видеть, независимо от того, приволок что пожрать или нет. Санька вторил им, ласково воркуя. После разговора с собратом-голубятником зародилась отчаянная, ни на чем не основанная вера в лучшее: «Ну и что трепыхаемся? Чего я раньше времени в гроб укладываюсь? Руки-ноги на месте, всегда что-то подворачивается».