Книга Философия красоты, страница 70 – Екатерина Насута

Скорей бы это закончилось. Но Ник-Ник, как назло, не торопился, вместо него в кабинете нарисовалась Эльвира, непривычно торжественная и даже вдохновенная, словно приходской священник в приемной Папы Римского.

— Николай Петрович велели проводить вас в Зеркальный Зал.

— Значит, провожай, раз велели.

Эльвира недовольно покачала головой, похоже, мне недоставало серьезности, момент-то торжественный.

Забавно, но в Зеркальном Зале не было ни одного зеркала. Небольшая по меркам этого дома комната с помпезной обстановкой – алый бархат, портьеры цвета венозной крови и золотая лепнина. Маразм в стиле Людовика-какого-нибудь-там.

Ник-Ник восседал – просто сидеть на этом троне из черного дерева и алого бархата было невозможно по определению – в центре комнаты, Лехин устроился в углу.

— Неплохо, – проронил он.

— С тебя сотня. – Ник-Ник был чрезвычайно доволен. – А ты чего там стала? Особое приглашение нужно? И я вообще не понимаю, откуда такая неуверенность. Где огонь, милая моя? Где твое чувство противоречия? Подбородок выше, грудь вперед и взгляд, взгляд давай нормальный, не овечий, без затравленности и покорности судьбе. Давай, как раньше смотрела!

— Как?

— Каком кверху, – Аронов скорчил забавную рожицу, – к зеркалу иди, оно уже заждалось, милая моя… А забавно получается: Зеркало Химеры для Химеры.

Только теперь я увидела Зеркало. Не игривое дамское зеркальце, которому самое место в пудренице, не солидное серебряное озеро из трех частей, что селятся на трюмо, а именно Зеркало. Крупное, в мой рост, с тяжелой серебряной рамой и темным нутром, заполненным игривыми золотистыми искрами. Зеркало манило, звало, обещало показать нечто особенное. Искры свивались в золотые жгуты, заполняя все пространство, а когда пространство иссякло, искры разом погасли, и я увидала себя.

Или уже не себя?

На меня смотрела чужая женщина, она была не незнакомой, а именно чужой, в этой женщине не осталось ни капли меня. Длинные, ниже пояса волосы неестественного темно-лилового, на грани с чернотой цвета, старательно вылепленный подбородок, крупные вишневые губы – единственная яркая деталь в ее облике – и мертвенно-белая кожа. Завидуйте чопорные европейские модницы минувших веков, отворачивайтесь, скрывайте лица изысканные японки со старинных рисунков, ни холст, ни шелк, ни рисовая бумага не способны отразить всей упадочной глубины этого белого цвета.

Не краска, но два года в подземелье и таинственные зелья Ник-Ника.

Платье… Сотворенное Ник-Ником платье меньше всего походило на одежду. Это дымка, облако, тень, прилипшая к коже, коварная и нежная одновременно.

«Если ты хочешь любить меня, полюби и мою тень», – пел когда-то Бутусов.

Я любила это платье-тень во всем его невообразимом великолепии. Скользкое, холодное, легкое, манящее. Соответствующее Образу, как выразился Ник-Ник. Этот наряд невозможно описать словами, его нужно видеть, даже не видеть – созерцать с восторгом и благоговением. Ник-Ник – гений.

Черная гладкая ткань – не шелк, не кожа, не латекс, но все разом – с лиловыми ирисами. Я видела эскиз, видела хрупкие тени лепестков и длинные тычинки с легчайшим налетом серебра, звездная пыль, прилипшая к неживым цветам, видела темные стебли и листья, видела, но не понимала, как это – черно-лиловое безобразие может быть красивым.