Онлайн книга «Философия красоты»
|
— Это ты? — Глупый вопрос, конечно же, я – это я. А остальное не важно. Я попыталась сесть, но обнаружила, что не могу пошевелиться. — Прости, но во избежание разного рода недоразумений мне пришлось принять кое-какие меры. Тебе удобно? Мне было неудобно, мне было страшно, я готова была поверить во все, что угодно, но… только не Иван… Он утешал меня, он носил меня на руках, вытирал слезы и бинтовал разрезанные стеклом ноги. Он сочинял стихи и обещал разобраться со Славкой. Он не дал мне умереть и теперь собирался убить. — Ну, успокойся, – Иван ласково погладил меня по голове. – Не надо плакать. И кричать не надо, все равно ведь никого нет, а если будешь дергаться – поранишься, это больно. Я лежала на гладкой, скользкой и холодной поверхности, в шею впивались твердые бугорки непонятного происхождения. Руки были сложены на груди, как у покойника, запястья связаны широким скотчем, а локти – веревкой. Она же пересекала живот – колючие волокна забрались под свитер и неприятно царапали кожу – колени и крепко охватывала щиколотки. Все-таки я попробовала вырваться. Бесполезно, только расцарапала живот о веревку и едва не вывихнула руки. Иван же некоторое время молча наблюдал за моими попытками, потом ему надоело и он легонько – просто, чтобы продемонстрировать силу – шлепнул меня по губам. — Успокойся, а то повредишь зеркало, Ник-Ник потом расстроится. Кстати, он опаздывает, что очень, очень плохо. — Зеркало? – Я, склонив голову на бок, убедилась, что мир окончательно сошел с ума. Гладкая поверхность, на которой я лежала, была зеркалом, тем самым драгоценным Зеркалом Химеры, которое так любил Аронов. — Странно, да? – И присев сбоку, так, чтобы я его видела, Иван продекламировал: – И небо, шорохов полно, дождем осыпалось колючим. Что кровь, что боль, а что вино, растрескались на звезды тучи. И пьяный ветер говорит, что в прошлом не было ошибок, что Бог к тебе благоволит, а путь в минулое так зыбок… Не верь ему, не верь себе, судьба-подруга многолика. Дрожащим сном в осенней мгле, старинной брошью сердолика, лицо ее из бездны лет глядит, печальная принцесса. Ты знаешь тьму, я знаю свет, падет туманная завеса над вечным сном и тихой болью. А тот, кого ты прокляла, как ядом, наделив любовью, узнает тайные слова, увидит облик твой правдивый, поймет, сколь слеп и глуп он был, метаться станет суетливо, стенать о том, кого забыл. Во лжи его – мое отмщенье, в тени его – моя судьба уходят тени и спасеньем грядет последняя мольба о смерти. Пусть укроет негой и ласково коснется рук, и утомленного побегом прервется сердца шалый стук. Сумасшествие, форменное сумасшествие. Ослепительно яркий – Аронов позаботился, чтобы в мастерской стояли самые мощные лампы – свет сверху, снизу бесконечная чернота зеркала, которую я ощущаю кожей даже через плотную ткань джинсов, сбоку – свихнувшийся поэт, он же убийца, а в голове тупая боль, пульсирующая в такт словам. Зато страх прошел, действительно, чего боятся, если не далее как позавчера я сама хотела умереть. Иван лишь исполнит мое желание. Побыстрей бы, лежать холодно, неудобно, да и конечности затекать начали. — Аронов что-то задерживается, – пробормотал Иван. — А нам нужен? — Ну конечно, как же без него? Действительно, как без Аронова? |