Книга По волчьему следу, страница 198 – Екатерина Насута

Тихоня был тут же.

Живой.

К счастью.

— Жертвы. Вам нужны жертвы.

— Умный ты больно, - Михеич вздохнул и поморщился, запустивши руку в волосы. – Это не я такой, княже… жизнь такая.

— Они не оживут.

Михеич отвернулся.

— Даже если ты принесешь в жертву весь город… но ладно, ты… а Васька? Он хочет оживить мать?

— Дурой она была, - буркнул Михеич. – И тебе ж помирать скоро, а ты все никак не угомонишься.

Он потряс головой.

— Тяжко? Болит? Это наведенное. Чужое. Ты сильный и стряхнешь, если захочешь.

— Если… княже… если… сперва-то да, а там… прав он. Чего ради мне тут? Кого ради? Мыкаюсь по свету, без толку, без смысла… так-то не гляди. Не намороченный я, сам, своей волей.

В этом Бекшеев весьма сомневался.

— Так-то чутка закрыл памяти… от таких от, княже, как ты, любопытных. А теперь-то все мое… сходится. И болит. Но ничего, потерплю. Этая боль, она… она ж ничего. Пустая.

Михеич положил руку на грудь и добавил:

— Другая страшней.

— Он вам пообещал, что их можно вернуть? Или только тебе? Васька…

Память возвращалась в полном объеме. Не только слова, но и звуки, запахи…

— Он хочет спасти его, верно? Вашего… старшего? Главного? И не зазорно тебе подчиниться тому, кто твою семью убил?

— Да что ты понимаешь?!

Его рев спугнул воронов, что уже оседлали ветви дуба. Птицы явно знали, чего ждать.

— Ничего. Ты прав. Объясни. Время есть…

Голова ныла, но не сказать, чтобы сильно. Хотя… Бекшеев и так уже понял, если не все, то многое.

— Или хочешь, я расскажу?

— Попробуй…

— Вас не двое… трое. Третий – менталист. Васька рассказывал о том немце, который поселился в их доме. И от которого забеременела его матушка… он ведь родичем ему приходится, верно? Генрих? Если это его настоящее имя.

Взгляд больной.

И… нет, нельзя сказать, что Михеич находится под полным контролем, под таким, под каким был Молчун. Скорее уж здесь все тоньше.

Аккуратней.

— Но началось все… когда? Когда немцы ушли? А этот остался? Привязался к сиротам? Или возвращаться было некуда? Он ведь жил поначалу… просто жил. А потом начал убивать. Когда? Три года тому? Пять?

— А с чего ты решил, что это он? – улыбка у Михеича была кривой, а после вовсе губа дернулась, задралась, показав желтые длинные зубы. Заостренные и жуткие в своей нечеловечности. – Он вон, хворый… а я здоровый. Сильный. И лес знаю. И хожу тихо… вон, твой человек и не почуял, как подошел.

Тихоню этот факт заденет.

Если… выживет.

— Ты и сильный. И ходишь тихо… и на охоту ты ходил. Да только, уж извини, умом…

— Думаешь, я тупой?!

— Нет. Ум вовсе такая штука… неоднозначная. В лесу ты меня умнее. Приспособленней. А в городе – я. С этим-то спорить не станешь?

— Не стану, - Михеич устроился напротив, скрестивши ноги.

— Если бы ты убивал, то… легко и быстро. Как зверь. Без игры, без всего этого… антуражу.

— Антураж, - повторил Михеич красивое слово. – Ишь ты…

— И про некроманта ты бы не додумался… и уж тем более не стал бы зверя травить дурным зельем. Откуда взял?

— Был тут один, из военных… дюже любопытствовал… и к Аннушке захаживать стал. То с букетиком припрется, то с конфетами. Словеса развел… она сперва дичилась, а после слушать стала. Хотя все равно дерьмовый человечек. Мы за ним и приглядели. Поняли, чего он делает… хотели сперва сами прибрать.