Книга Не выпускайте чудовищ из шкафа, страница 83 – Екатерина Насута

И на войне были не так, как ты, в тиши кабинетов.

Глупые мысли. Это подросткам простительно обижаться, а Бекшеев давно уже взрослый.

— Расскажи. – Звучит не просьбой, почти приказом, и Одинцов подчиняется.

— На самом деле я их не так чтобы знаю. Мы тогда в один госпиталь провалились… Зима рассказывала?

— Кое-что, – Бекшеев ответил уклончиво. – Вы попали в ловушку. И накрыло.

— Да… накрыло хорошо. Шли всего пять верст, а будто сотню отмахали. Медведь кровью истекает, в беспамятстве. Софья не лучше, но хотя бы легче. Это много значит там, что легче… Мы с Зимой за двоих. И надо бы бросить. Но не простит. Это страшно. Тогда. Да и теперь тоже. Вот… А по следу – охотники. Ищейку-то она сразу выловила. А маг опытным оказался. Не пророк хотя бы… пророк ушел. Я так думаю. Или нет? Я одно время хотел выяснить, но как-то оно все не до того было… а потом понял, что времени прошло столько, что смысла в этом нет.

А в чем он есть, смысл?

В окне сером? В зыби, что по ту его сторону? Оседает и на стекле, и на сизых ветвях плюща. В острове этом? В жизни?

— Так вот… маг тогда ищейку нам подсунул, а как взяли ее, то и ударил. Хорошо так… мой щит с ходу вдребезги. Ну и сил-то никаких… вот. А Зима выстояла. Чудом, не иначе. И притворилась мертвой. Поняла, что ублюдок не устоит… Ему бы второй волной бахнуть, да, видать, силенок не осталось. Маги – они ведь тоже…

Не вечные.

В стекле отражается Бекшеев, бледная тень себя. И страшноватая, по правде.

— Вышел поглядеть. Снять трофеи. Честолюбивый, с-скотина. И охотник. Охотники – они не могут без трофеев. Натура такая. Склонился над нею, номер с шеи снять. Вот она в горло и вцепилась. А тот, поняв, что все, отходит, и выплеснул силу, что была. Всю. Другой кто бы вспыхнул, но ведь ищейка. Они крепкие.

И живучие.

Как сам Бекшеев. Шансов у него было немного. Если вообще были. Потом уже сказали, что повезло неимоверно. И раз так, то не стоит испытывать судьбу. А ему вот неймется.

— В общем, так нас и нашли, подыхающими. – Голос Одинцова звучал тихо. – И доставили… так вот. Ник-Ник. Никонов. Николай. Отчества с ходу не вспомню, уж извини. Ранение в живот. И серьезное, если дальше отправили. Дар у него был… Но вот понимаю, что мало помню. Он все время жаловался. На то, что душно и нечем дышать. Или что сквозит. На теплую воду. И слишком горячий чай. Холодный. Сладкий или наоборот. На то, что еда невозможная. На погоду… натура такая. – Здесь Никонов если и жаловался кому, то не Бекшееву. – Письма, – спохватился Одинцов, – он не писал писем. Все кому-то… Там, когда уже на поправку идешь, особо и заняться нечем. Газеты читать, если врачи позволяют. Многие после контузии ведь, им читать нельзя. Еще радиоспектакли очень выручали. Ну и письма… кому дозволено, те писали каждый день. И порой по нескольку штук. Другие еще надиктовывали. Сестрам там, волонтеркам. А вот Ник-Ник никогда. Молча бродил со своей капельницей. У него что-то там не ладилось после ранения. Не заживало или как-то не так, я карту, если хочешь, запрошу.

— Запроси.

— Вот… еда не усваивалась почти. И худел. От этого бесился. Или еще с чего. С Барином всегда ругались. Тот, наоборот, душа компании. Улыбается. Шутит. И сам тоже по стеночке… у него после контузии приступы начались. Вроде эпилептических, только хуже. Больнее. И обезболивающие не спасали. А его, бывало, скрутит в узел, но он все равно скалится, шипит, хрипит, отхрипит и разгибается, чтобы очередную шуточку…