Книга Не выпускайте чудовищ из шкафа, страница 82 – Екатерина Насута

Бекшеев не сдержался.

Нехорошо ругаться. Но иногда хочется.

— Найдем, – спокойно отозвался Одинцов. – Идти ему некуда. Там все же Восток, дорог немного, а без дороги не рискнет. Мальчишка же. – Мальчишка, причастный, если они не ошиблись, к смерти семерых. – Я тревогу поднял. Да и… счета папенькины заблокированы. Теперь, если с чековой куда сунется, там его и возьмут. А он же привык с чековой, налички при себе немного. Поэтому просто терпение. И расскажи, что там у вас. Мальчишку и вправду убили?

— Вправду. – Бекшеев понял, что отпускает.

Прав Одинцов.

Княжич, судя по всему, еще та сволочь, но и сволочам надо где-то спать и что-то жрать. Тем паче таким, привыкшим к комфорту.

Выйдет.

Даже если его на Большую землю переправят, то городишко на той стороне один – Лезинск. И не сказать чтобы большой. До другого – сотня верст, если по железной дороге. И та одна. Морем? Морем тут ходят охотники на морского зверя да рыболовы. Никаких тебе пароходов с теплоходами.

С отчаяния, конечно, можно и рискнуть. Но вопрос, насколько княжич отчаялся? Да и деньги… он ведь что-то да заплатил, чтобы выбраться из камеры. И что осталось?

— Ты рассказывай, – велел Одинцов. – Там уже на двоих чего и решим.

Рассказ много времени не занял.

— Все-таки свои… Барский – возможно. Даже вероятно. Он и вправду деньги любит. И да, думаю, прав Ник-Ник, саперы ведь в разных местах оказывались. И многое тогда мимо казны прошло. Правда, врать не стану, что видел и точно знаю. И за руку я его не ловил. – Заместитель начальника имперского Следственного комитета замолчал. А потом высказал-таки сомнения: – Но как-то это… слишком нарочито, что ли? – Шелест в трубке усилился. – Он, может, и вор, но не идиот… совершенно точно не идиот. Зачем ему так подставляться? В свою смену. Масло это… Он ведь внизу частенько бывал. Ты сам сказал, что он сидел рядом с камерой. А стало быть, и трогать ее трогал. И запах сохранился бы. Но его наличие объяснить было бы легко. Как и любому другому.

— Ключи?

— Еще проще. Тоже и в руки брал, и хранил. Если там вовсе основные использовали. Комплектов ведь всегда несколько. Одни внизу. Проверял?

— Нет, – вынужден был признать Бекшеев.

— Ничего. Со временем присобачишься.

— С бумагами иначе.

Информация на них статична. Она не спешит. Не меняется. Не норовит солгать. Не так, во всяком случае, как люди.

— Верю. Ненавижу бумаги… Так вот, с отпечатками можешь поиграть, но готов поклясться, что будут или Барина, или еще чьи-то. А вот масло… Зачем оно?

Ответа Бекшеев не знал.

А потому решился спросить, раз уж с разговором заладилось.

— Остальные как? Кому здесь можно верить-то?

— Никому. Из этих, – спокойно и без раздумий ответил Одинцов. – Себе можешь. Зиме. Софья… она почти беспомощна, так что по городу разгуливать, освобождая убийцу, или в чем ты там ее подозреваешь, не станет.

И снова почудилась в словах насмешка.

— Тоже думаешь, что я спятил? – поинтересовался Бекшеев.

Там, на Большой земле, в Петербурге благословенном, подобных вопросов не задают. Во всяком случае не так прямо.

— Была такая мысль. Ну да… с кем не бывает. А теперь, если все так, как есть… Я отправил адъютанта. Передашь ему бумаги, как появится. Или что там у тебя.

И с чувством выполненного долга отойдешь в сторону, позволив другим делать свою работу. Они ведь опытней. И удачливей.