Книга Не выпускайте чудовищ из шкафа, страница 202 – Екатерина Насута

Хорошо. Наверное.

— Дар там не работал. Ни у меня. Ни у остальных. А подавитель – работал. И не только он. Само ментальное воздействие. Почему?

— Тоже будут выяснять. Вероятно, дело в диапазоне излучения. Источники ведут себя по-разному. Может, этот подавлял физические проявления дара, а вот ментальные – стимулировал.

Ясно. Сами не знают.

Но объяснение найдут. Для отчетности. В принципе, сойдет и такое.

Я же думаю. О том, что было.

Молчун… делал, что ему скажут. Или не делал. Но день изо дня, год за годом под прессом. И в какой-то момент сорвало. В тот ли, когда он выстрелил в нас с Бекшеевым…

— Машина. На мине?

— Да.

— Со стороны выглядело бы так, словно это он. Сперва стрелял. Потом подорвал.

А дорога, по которой мы двинемся, одна. Игнатов все просчитал. И Молчуна он в живых оставлять не планировал… А вот в пещере, вместе со всеми, да.

Хороший кандидат на роль виноватого.

И если Молчун до этого не убивал, то стрельба по своим могла стать тем триггером, который пробудил бы его разум? Могла… но не легче.

— И… что теперь?

— Следствие. Медведя в отставку отправят. Сама понимаешь, ему давно надо было бы. Тихоня пусть сам решает, если что, силой удерживать не будут. Да и в остальном…

— Бекшеев уедет?

Одинцов отвел взгляд. Понятно. Я только-только привыкла.

— Ему здесь не место. – Одинцов встал. И сел. И снова встал. Совесть грызет? Эта его суетливость – верный признак. – Мне повезло его отыскать. Ты знаешь, что он разработал алгоритмы оценки криминальной напряженности? И для поиска серийных преступлений? И сколько всего мы по этим алгоритмам откопали…

— Угомонись, – я завернулась в халат, – никто его держать не станет.

— Кроме него самого.

И снова этот напрочь виноватый взгляд, за который так и хочется по лбу треснуть.

— Давай уже выкладывай…

В дверь постучали. Когда Одинцов открыл, в палату вкатилась тележка, прямо ресторанная. И накрыта как в ресторане. Серебряные колпаки. Кофейные чашки белого фарфора. Молочник тоже фарфоровый. И в животе заурчало.

— Держи. – Одинцов подал кофе. И пирожное. Крохотные корзиночки с фруктами. А сверху белым облаком – сливки. Знает, гад, мои слабости. – Проблема в том, что он не хочет уезжать. Говорит, воздух на Дальнем очень уж свежий.

— Не врет. – Я откусила от корзиночки и зажмурилась. – Свежее некуда. От меня чего надо?

— Бекшеевы довольно упрямы… Когда-то, веке этак в четырнадцатом, их предок заявил права на островок. Махонький. Скала, на которой ничего-то не было, кроме птичьего дерьма. Но на нее претендовали… другие рода. В общем, война длилась сорок пять лет, еще девятнадцать – судебные тяжбы. И островок остался за Бекшеевыми.

— Хочешь сказать, редкой дури человек?

— Боюсь, что так… Здесь он не усидит. Найдет новую…

— Статистическую погрешность?

— Ее. И в итоге вляпается. Сам. Без прикрытия. А мне его светлая голова нужна в целости и сохранности. Так что… возглавишь отдел?

— Чего?!

Предупреждать надо. Я пирожным подавилась. А Одинцов вежливо постучал по спине.

— Он отказался. Да и понимаю. Это скучно на самом деле. Там документы, бумаги всякие. Согласования. А ему работать хочется.

— А мне не хочется?

— А хочется?

И я поняла, что да. Хочется. Что… просто не смогу и дальше. На Дальнем. Жить и делать вид, будто все хорошо. Будто… как всегда.