Книга Не выпускайте чудовищ из шкафа, страница 182 – Екатерина Насута

Логично.

Вдоль дыры уцелели остатки древнего ограждения. Но стоило задеть, и оно рухнуло с глухим звуком. Проклятье… тихо у них не получится.

Зато у противоположного края обнаружилась-таки деревянная палка, торчащая из стены.

— Как-то оно… – Сапожник попытался опереться. – Слушай, может, есть другой ход?

Бекшеев мысленно развернул старые карты.

Коридор идет под уклон. И рельсы проходят до самого конца выработки. По ним гоняли вагонетки, там, в дальней части, стоят вороты. У входа тоже должны были, но, верно, растащили их.

— Нет, не вижу. Оставайся.

— Погоди. – Сапожник стянул куртку. – Я первым пойду.

— Но…

— Зря я, что ли, тренировался? – Он лег на край дыры. – Тут они густо стоят… старые, но дерево крепкое. Сухо. Гнить нечему. Должно выдержать…

Голос его становился глуше и глуше.

А тьма опять подбиралась ласковым зверем. И… и в этом героизме смысла нет. Никакого. Даже если Бекшеев спустится, то… что он сделает?

Он не воин.

И близко.

Он… кабинетная крыса, которой вздумалось побегать на воле. И что из этого получилось? В том и дело, что ничего хорошего.

Бекшеев нащупал ногой деревяшку и замер. Показалось, та обломится сейчас… яма широкая, клеть ходила… почему не поломала? Или специально оставили запасной ход? На всякий случай?

Следующая.

И еще одна. Четвертая ломается-таки под весом, но хруст предупредил, и Бекшеев успевает поднять ногу. Он чувствует себя очень странно, вися на стене, прижимаясь к этому отчего-то теплому камню. Цепляясь. И спускаясь.

Ниже.

Во тьму.

И шаг. И снова. Что-то шелестит, сверху сыплется каменная крошка. А ведь распорки и крепы, которые ставили в шахты, стары. И если сломаются, то и вся порода осядет.

Похоронит.

Своей смертью…

Ниже.

И еще.

В какой-то момент волнение отступает, остается лишь цель – добраться. И у него получается.

— Знаешь, я в детстве мечтал клад найти. – Сапожник внизу оглядывается.

А здесь то ли насыщенность породы альбитом выше, то ли сил у самого Бекшеева больше, но картинка становится четкой.

Пол этого уровня идет под уклон.

Второй.

Всего четыре. И им нужно на четвертый. Теперь Бекшеев это знал точно.

— Идем.

Следующий спуск дался легче – он был короче, да и стенки колодца оборудовали не палками, но железными скобами. Как и на третьем. Там и остатков клети не было, висела огромная корзина для подъема породы, правда уже без дна.

— Жарко тут, – Сапожник вытер пот со лба, – прямо как в бане.

И дышать нечем. Пыль моментально облепливает мокрую одежду и кожу, забивается в поры, отчего лицо зудит.

— Ниже… надо ниже.

На карте уровней четыре.

И в последнем уклон ощущает особо четко. Пол здесь неровный, еще и с перепадами. Но направление Бекшеев ловит.

Держит.

И идет, почти не хромая. Боль в ноге ушла. Холод тоже отступил. Наоборот, ему становится жарко, причем настолько, что Бекшеев на ходу скинул мокрую одежду, оставшись в одной рубашке.

Не только он.

— Здесь что-то не то. – Сапожник останавливается первым.

Его лицо покрыто крупными каплями пота, который ко всему слабо светится.

Как и стены.

Это… это странно. Да.

— Я как будто… – Сапожник закрывает глаза. Он стоит, упираясь руками в колени, согнувшись, и дышит тяжко, с присвистом. – Как будто… кровь закипит. Такое бывает… если стимулятор… принять.

Пыль.

Красная пыль в сумеречном зрении красной не выглядела. Она переливалась всеми оттенками перламутра, и от этого мутило.