Книга Не выпускайте чудовищ из шкафа, страница 154 – Екатерина Насута

— Так… я же ж! Мне велено было за… респонденцию глядеть. Вот. Ну я и открыла. Тамочки ничегошеньки, только письмо.

— И ты поняла, что ему?

— Так написано же ж, что господину полицмейстеру. Небось донос какой. От дамы.

— Почему от дамы?

— Дык, говорю же ж, пахло хорошо, страсть. Я княгине показала, а она велела отнесть. Мол, как проснется, так сразу и прочтеть.

— И не открывала?

— Не-а. Как можно в чужие письма нос совать?

И можно. И нужно. Черт, черт, черт… мне это не нравится. Категорически не нравится. Был бы дома Бекшеев, он бы всенепременно заглянул, потому что этикет этикетом, а творящаяся хрень во все это не вписывается. Но Бекшеева вчера не было.

А княгиня была. И сделала то, что сделал бы любой нормальный человек. Передала это гребаное письмо адресату.

— И ты в руки отдала?

— Куда в руки? – Мотя огляделась, выискивая пыль. – Он же ж спал! Так, рядышком поклала. На столик. Чтоб проснулся и сразу увидел.

Он проснулся и увидел.

— Проводи меня в комнату.

— В какую?

— В ту, – я почувствовала, что еще немного, и утрачу остатки терпения, – в которой Медведь спал. То есть господин старший полицмейстер.

Мотя поджала губы и уставилась на меня с сомнением.

— Надо, – сказала я со вздохом. – Для расследования. Потому что…

Потому что не нравится мне это.

Категорически.

Комната Медведя была небольшой. Пахло в ней травами, и висела в воздухе незримая взвесь целительской силы. А княгиня хороша, чтобы спустя столько времени и не развеялось. Я такое только в госпиталях и ощущала.

— Вот туточки…

Кровать аккуратно заправлена.

Столик. И флаконы выставлены по ранжиру. Графин с водой. Стакан.

Одежды нет.

Обуви нет.

Письма нет.

Ни хрена нет. И Медведя тоже.

Думай, думай, думай… розовая бумага. Запах духов. Сладких… травы почти перебивают, но запах кажется смутно знакомым. Он едва уловим. И я кладу обе руки на загривок Девочки. Она скулит. Не понимает. Ей не с чем сравнивать.

Что было в записке?

Что заставило уйти так быстро?

— Он только звонил? Не спрашивал про княгиню?

— Нет.

— А про Бекшеева?

— Спрашивал.

— А ты?

— А я сказала, что отбыли. И не сказали куда…

Плохо, плохо… очень плохо. Он не знал, где искать нас. И… и ждать времени не было.

— А ничего не оставил? Записки там?

— Хотел. Токмо не выходило. У него пальцы не гнулися…

Бывает. Долгий целительский сон – штука специфичная. Мышцы после него как чужие.

— А диктовать?

— Неа… глянул. Я сказала, что грамотная.

Только недалекая.

— А! – спохватилась Мотя. – Сказал, что если Тьма появится, то чтоб передала.

— Что?

— Так если появится.

— Считай, появилась.

Она чуть насупилась и вредно поинтересовалась:

— А документ у вас имеется?

Твою же ж… дайте мне боги терпения. Много терпения. Очень много.

— Говори. – И Девочка ворчанием подтвердила, что мы ждем.

Мотя наморщила лобик чуть сильнее и выдала:

— Код красный.

— И?..

— И… и это еще… что-то… погоди, я запомнила! У меня память хорошая!

Код красный.

Дерьмо, дерьмо, дерьмо… код красный.

Предупреждение. Опасность.

Что было в том письме? И почему Медведь его не оставил?

— Там что-то еще было… что один. То ли куда-то уйдет один. То ли придет один. То ли примет один.

— Прима-один?

— Точно! – Мотя обрадовала. – А чегой это значит?

Это значит, что Медведь опять решил, будто он бессмертен. Прима… высший уровень противника. И он один. Против примы. Идиот. Найду и… и не знаю что сделаю!