Онлайн книга «Смерть ничего не решает»
|
Пожалуй, на этом личную беседу можно было бы счесть оконченной, да и сам Туран совершенно искренне желал бы убраться с треклятой поляны куда-нибудь. Убраться и хорошенько обдумать внезапную идею. Но желанию не суждено было осуществиться. Эта четверка, поднимавшаяся по склону со стороны реки, издали привлекала внимание. Впереди, сминая снег, шел массивный жеребец бусой масти. Морда и грудь его были закованы в металл, в короткой щетке гривы виднелись синие ленты, а края синей же попоны почти касались снега. И плащ на всаднике тоже был синим. Следом, по протоптанной конем дорожке, спешил старик в старой лисьей шубе и съехавшей на затылок шапке. Он нелепо ковылял, опираясь на кривоватую палку, то и дело останавливался, чтобы отдышаться, и снова устремляясь к вершине холма. За ним, подобрав полы красной купы, спешила девушка. Та самая, черноволосая наир, встреченная некогда в Охришках. Майне… Ласковое имя, весьма ей подходящее. А старик, стало быть, Ум-Пан? Палач Шуммара? Раскрасневшаяся на морозе, слегка запыхавшаяся, Майне была чудо как хороша, а былой надменности и следа не осталось. Наоборот, на личике ее застыло выражение растерянное и даже испуганное. Последним, без особой спешки, шел темноволосый мужчина в сером плаще, вывернутом мехом наружу. Был он отчасти сед, но не стар, изуродован шрамом, что начинался под скулой и синюшным, точно набрякшим гнилою кровью, рубцом сползал на шею. В руках мужчина нес гербовый шест, с которого свисали девять разноцветных хвостов-огрызков и три серебряных шнура. Все — обрезанные больше чем на две трети. — Он с ума сошел! Он точно сошел с ума, — тихий шепот Куны Гыра впечатлил куда больше, чем любой крик. Его посеревшее лицо выражало безмерное удивление и… страх? Куна Гыр кого-то испугался? Кого? Облезлого беззубого старика? Выбравшись на поляну, всадник спешился. Был он рыжеволос и конопат, и ко всему показался смутно знакомым. Хотя нет, Туран не мог встречать его прежде, просто… Просто мало ли что почудится. Хозяин лошади, сунув поводья и шлем одному из кунгаев, поклонился тегину. Наконец, добрёл и старик, согнулся в приступе хриплого, каркающего кашля. Он трясся, мотал головой, разбрызгивая слюну, и тегин, шагнувший было навстречу, отпрянул. — Уберите это! Ырхыз оттолкнул кама прочь, отпрыгнул и, столкнувшись с одним из шадов, выругался. — Мой тегин! — взвыл старик, падая в снег. — Мой тегин, милосердия прошу! Милосердия! Прощения прошу! Преломи благославенцу мироносную, дай пищу спасительную покорным подданным, снова прими под руку свою! Из-под полы драной шубы он вытащил круглую лепешку и протянул Ырхызу. Руки тряслись, и от этой дрожи осыпалась на снег светлые зерна кунжута и темные — мака. — Милосердия! — тонким голосом подхватила Майне, следуя примеру старика. И поза эта, униженно-просящая, но в то же время исполненная изящества, вызвала острый приступ жалости. И кажется, не только у Турана. Вытянулся рыжеволосый, положил руку на оголовье меча, то ли красуясь, то ли с трудом сдерживая гнев — знать бы еще, чем он вызван. Замер, окаменел тегин. Подобрался Куна Гыр, мигом забывший о Туране. — Умоляю, брат мой, преломи благославенцу, — сквозь слезы проговорила девушка. — Одари ею, Всевидящего ради, сестру и деда твоего. |