Книга Смерть ничего не решает, страница 123 – Евгений Данилов, Екатерина Насута

— Цвета Ум-Пан будут вашей защитой, — ответил на невысказанную мысль Хэбу. — Прошу вас, многоуважаемый, поверить мне. Я привык отдавать долги и исполнять обещания. И ко всему прочему, вышло так, что по воле Всевидящего наши пути связаны. Через него.

Он указал на Орина, прикорнувшего на диване. Парень что, спит? Старик кивком подтвердил догадку и, приложив палец к губам, в полголоса пояснил:

— Это настой действует. Ему нужно отдохнуть, а вам — собраться. И еще: полагаю, бессмысленно уговаривать вашу подругу остаться в Мельши, а посему прошу вас сделать так, чтобы внимания она не привлекала. Пусть выглядит и ведет себя либо как женщина, либо как мужчина, но не как женщина в мужской одежде. Идите, собирайтесь.

— Да пошел он! — Ласка, услышав просьбу, взбеленилась.

Тотчас на пол полетела шуба, поверх которой легла простынь, а уж на нее посыпались вещи, которые Ласка одна за одной доставала из-под лежанки: два серебряных кубка, кинжал с узорчатой рукоятью, пара ложечек с гербом Мельши, вязанка тонких цепочек.

— Уходить надо, Бельт! Ты что, всерьез решил туда ехать? Да дед сдаст нас первому разъезду, получит десяток монет и будет хихикать, глядя как ты корчишься на колу. — Нырнув под кровать, она добавила к прочему барахлу потемневший серебряный оклад.

— Где взяла? — поинтересовался Бельт, подхватив один из кубков. Старый вроде, но красивый, с замком-крепостью, исполненным в мельчайших деталях. И кладку разглядеть можно, и флажки крохотные на зубчатом оголовье, и даже петли невиданного растения, обвившего понорок. Вот уж где напридумывали, у понорка-то на два шага ни трава, ни даже, говорят, полынь с крапивой не растут, не то, что эти петельки.

— Какая разница, где взяла? С тобой поделюсь, только поехали. Бельт, пожалуйста, уедем отсюда!

— Куда? — Второй кубок был парой первому и рисунок на нем отличался разве что некоторыми деталями. Например, стены понорка были чистыми, как и полагалась, а из каменной трубы тянулся то ли ветер, то ли дым подземных кузниц.

И откопала ж Ласка где-то такое, на местном столе кубки попроще стояли.

Она же, сев на шубу, прижала оклад к груди и прошептала:

— В Лигу. Или в Кхарн. Я по кхарнски могу немного, и ты научишься, ты же не глупый, хоть и ак-найрум.

— Ну, спасибо. — Бельт поставил кубки на стол, сгреб цепочки и ложечки в ладонь и, взвесив, заметил: — Я хоть и всего-навсего найрум, но привычки гадить, там, где живу, не имею.

Вспыхнула, оскалилась было, готовясь дать ответ, но сказала явное другое, чем собиралась:

— Думаешь, он нас из милосердия приручил? Нет, Бельт, он — наир. А у наир, что бы там не говорили харусы, милосердие в добродетелях не значится.

Выехали на следующее утро. Пара битюгов, застоявшихся в конюшне, с места приняла в бодрую рысь, заставляя старую карету подпрыгивать и опасно раскачиваться на заметенной снегом тропе. Порошило. Отливало сталью небо, в прорехах туч виднелось Око, казавшееся по-утреннему сонным и мутным, бежали вдоль дороги длинные тени.

Тихо здесь, спокойно. То ли будет на Красном тракте? Но пока дремлет на козлах Гайда-кучер, уже без страху откинувшись на темное пятно, которое хоть и терли-затирали, да так и не выскребли. Зевает в седле Ласка, и вряд ли вообще помнит она о пятне и Кинахе-вознице, которого пришпилила стрелой к стенке этой самой кареты. Вздыхает да ерзает Орин, то и дело рукой прихватывая бок. Но это уже не столько от боли, сколько от того, что мелькает за оконцем кареты бледное личико Майне.