Книга Черный принц, страница 185 – Екатерина Насута

Королевское приглашение, от которого не получится отказаться.

— Мастер, – Олаф рассеянно гладил выдавленные узоры на жилете, – я пришел сказать, что… знаю, вы поймете правильно. Хотелось бы думать, что поймете.

Он дышал мелко, часто и в целом выглядел совершенно больным.

— Жила волнуется. Нет, не так… она предчувствует. Ей больно, мастер. А я слышу эту боль! – Он почти выкрикнул и зажал уши ладонями. – Она внутри меня. В голове. И ночью я сгораю. Я счастлив, что способен гореть… я смотрю, как моя кожа плавится, как тело становится пеплом, и смеюсь… просыпаюсь от смеха, мастер. Родители вызвали доктора, но он ничего не способен сделать. Опий предлагает. А я не хочу пить опий! Я знаю, что не поможет… мне надо уехать, но она не отпустит. И Король тоже… он думает, что это я собираюсь взорвать город.

Олаф? Почему бы и нет, не ради глобальной идеи или сомнительной выгоды, но лишь затем, чтобы выпустить пламя на волю.

— Я не настолько еще сошел с ума. – Он сел на пол, скрестив ноги, стянул туфли и носки, оставшись в брюках со штрипками. – Видите?

Изуродованная рыхлая кожа, стянутая рубцами ожогов. И ступни выворачиваются, изгибаются длинные пальцы.

— Танцевали на углях?

— Что-то вроде, – слабо улыбнулся Олаф. – Пытался… поговорить с огнем. Раньше у меня получалось. Я ведь на пожарах год провел… знаете, когда видишь, на что огонь способен, день изо дня… нет, он по-прежнему красив, я не видел ничего красивей пламени. Оно всегда разное… как лицо… женское лицо. Она капризна, но… меня любила.

Он разминал ступни.

Нелепая картина: потерянный мальчишка, который сидит на полу чужого дома, босой, растрепанный, и трет изуродованные пламенем ноги.

— Четыреста сорок два пожара, мастер. – Олаф отпустил ноги и вытянул их. Он шевелил пальцами, и, кривые, переломанные какие-то, мизинцы подергивались. – За год я потушил четыреста сорок два пожара. Это много, да?

— Да.

— В этом городе постоянно что-то горит. Как правило, людские кварталы. У них дома стоят тесно, и если где-то загорается, то прихватывает и соседей. А загорается постоянно. Вы знаете, что они зимой замерзают? Редко кто может позволить себе нормальную печь. Жгут уголь. Или дрова. Или вовсе все, что под руку попадет… дымоходы не чистят. Задыхаются в огне. Инголф сказал бы, что сами виноваты, и прав, виноваты, но… они же замерзают.

— Вы сейчас тоже замерзнете.

— Пускай. – Олаф отмахнулся от протянутой руки. – Она меня больше не любит. А родители, если поймают, запрут. Я не хочу снова оказаться в сумасшедшем доме.

Он обнял себя, сунув нервные пальцы в подмышки.

— Как давно вы не появлялись дома?

— Давно… неделя… или две… доктор пытается влить в меня опиум. А я не сумасшедший. Просто она больше меня не любит. Вы же понимаете, какое это горе, когда ваша женщина вас не любит.

Брокк сел рядом.

— Олаф…

— Нет, я еще не все сказал. – Он вцепился в волосы и дернул. – Проклятье, тяжело сосредоточиться, когда этот гул в голове. Жила прорвется… вы ведь помните, что пламя делает с людьми? Не бывает пожаров без жертв. А я отбирал у нее игрушки. Она позволяла пройти… месяц тому многоэтажка вспыхнула… Нижний город. Никто не любит спускаться в Нижний город, да и какая разница, сколько погибнет? Десятком больше, десятком меньше, а людей много… я полез. Пламя отступало. Оно слышало меня. Подчинялось. И я вытащил… кого успел, того вытащил. Меня все равно боялись, и… я ведь пес… одна старуха даже прокляла, решила, что я виноват… дом вспыхнул, и я виноват.