Книга Почти цивилизованный Восток, страница 162 – Екатерина Насута

— Левас Шверинсон, юная леди. Нас представляли, но вряд ли я столь интересен, чтобы вы помнили мое имя… Однако теперь… позволите вашу руку?

Пальцы сдавили запястье.

Холодно.

И колется.

— Как самочувствие?

— Хорошо, – подумав, ответила Эва.

— Чудесно, просто чудесно… Люблю, когда у пациентов все хорошо. Это всяко лучше, чем когда у них все плохо, а в последнее время, как ни странно, плохо случается чаще, чем хорошо.

Эва моргнула.

И закрыла глаза.

— Э-э-э, нет. – Левас Шверинсон потянул за руку. – Садимся, милая, садимся… я понимаю, что упадок сил – дело такое…

— Нет упадка.

— Есть. Вы каким-то образом умудрились вычерпать себя до донышка. Возможно, сие есть следствие ношения блокирующих браслетов, следы которых я ощущаю. На редкость мерзкая штука, согласитесь.

Эва согласилась.

Почему бы и нет? Ей несложно.

— И носить их долго нельзя даже детям… особенно детям… но у них хотя бы связи восстанавливаются быстро.

— Что со мной?

Чужая Сила внутри ощущалась чем-то колючим, холодным и до крайности неприятным.

— Вы использовали свой Дар и тратили Силу. Черпали не извне, а из себя. Но, будь вы дома, утрата бы восполнилась естественным образом. Однако браслеты тому помешали. И началось разрушение. Еще день-другой, и было бы поздно.

— Я умру?

— Когда-нибудь… когда-нибудь обязательно. Левас Шверинсон никогда не врет пациентам. Да, и вы умрете, и я умру… мы все умрем.

Эта мысль показалась Эве донельзя уютной. Надо только попросить маменьку, чтобы в гроб постелили перину. Мягче лежать будет.

— Но не сейчас, нет. Я попробую восстановить основные потоки, а с малыми организм и сам справится. Вам же в ближайшее время показан отдых.

— Я отдыхала.

— Лежа в кровати? Вы не отдыхали, милая моя. Вы доводили до сердечного приступа вашу дорогую маменьку, и мне еще предстоит выписать ей какую-нибудь противную микстуру.

— Почему?

— Почему выписать?

— Почему противную?

Левас Шверинсон скривился в подобии улыбки.

— Потому что, дорогая, люди отчего-то пребывают в уверенности, что лекарство не может быть вкусным. Что чем оно мерзее, тем лучше работает. А ваша маменька и без того особа до крайности мнительная. Вы же, к счастью, пошли в отца.

К счастью ли?

— Вот так… лучше?

Эва прислушалась к себе и согласилась, что и вправду стало лучше. Во всяком случае, в гроб уже не хотелось, даже если это будет гроб с периной. Как-нибудь она так обойдется… без гроба.

И поесть бы.

В животе заурчало. А еще захотелось чаю, только без сливок и сахара, самого простого. Или нет, со сливками, но без сахара. А к нему пирожные.

— Вот так-то лучше… я поговорю с вашим папенькой. Он, если что, сумеет поделиться Силой. Но полагаю, вряд ли в том возникнет нужда.

— А капли?

— Капли не повредят. Вы и вправду испытали немалое потрясение. И будь вы более… эмоциональны, боюсь, ими бы не обошлось.

Прозвучало обидно.

Выходит, права маменька, что Эве не хватает чувствительности? Тонкости душевного восприятия?

— О, дорогая моя, неужели я сказал что-то не так? – Левас Шверинсон подал платок. – Помилуйте… неужели вам так хочется в санаторий?

— Куда?

— В санаторий, где экзальтированные девицы лечат нервы молочной диетой. Наивреднейшая затея, как по мне. Или вот взять новую моду голодать. Здоровой женщине нужна здоровая еда. А еще какой-то идиот придумал ледяные ванны, я уж не говорю о лечении током. Это просто-напросто больно!