Книга Дикий, дикий Запад, страница 79 – Екатерина Насута

— Они любили жестокие игры. – С другой стороны появилась сиу, оттесняя меня от площади. – Кхемет нравился вкус смерти. И вкус крови.

Крови становилось все больше.

Она сочилась из камней, а сами камни говорили. И говорили, говорили, я не могла не слушать их голоса. И в какой-то момент они будто переполнили меня. Я заткнула уши ладонями, но крики пробивались и сквозь них.

— Тише. – Упасть мне не позволили. И подхватили. И прижали к себе. – Этого уже нет. Оно было и давно, но теперь уже – нет.

— Нет, – повторила я, стараясь верить в собственные слова.

— Он просто заманивает.

— Город?

— Город, – кивнул Чарли. – Не слушай его.

— А кого слушать?

Если говорить, то становится легче.

— Меня?

Я согласна.

— Тогда говори.

Мимо проплывают стены домов. Они уродливы, снизу выпирают камни, выше стены становятся глаже, но все одно похоже, будто дома эти обтянуты шкурой неведомого зверя.

— Расскажи… там, на Востоке, действительно все иначе?

Мне бы, конечно, вернуться в свое седло. Потому как неприлично вот так с мужчиной ехать, да и лошадь тоже поберечь надобно. Но я сижу. Гляжу на обгоревшую, покрытую коростой пыли шею, не рискуя поднять взгляд выше.

— Многое, но не все. Люди везде одинаковы.

— Скажешь тоже. Там у вас, поди, сплошь благородные дамы.

— Всяких хватает, – не стал спорить Чарли. – Но таких, как ты, точно нет.

Интересно, мне обидеться или порадоваться?

— Там женщины… не знаю. Никто из них не смог бы и половины того, что умеешь ты.

Лестно.

Эдди говорит, что мужчин слушать не след, что, своего добиваясь, они чего угодно насочиняют. И этот наверняка врет.

— Правда, моя маменька умеет стрелять. В тире и из дамского пистоля. И верхом ездить умеет, как почти все воспитанные дворянки, но только в дамском седле.

Видела я эту штуковину. Один клиент все пытался с Эдди расплатиться, утверждая, что без дамского седла жить неприлично. Эдди даже поверил. Но я, только глянув, сказала, что скорее сама застрелюсь, чем взопрусь на эту хрень.

А матушке оно по нраву пришлось.

— Но никто из них не решился бы отправиться в степь… и уж тем более в этот город.

Зря он про город вспомнил. Тот, словно дождавшись подходящего момента, ответил утробным рыком, от которого лошади шарахнулись, да и у меня поджилки задрожали.

— Тише. – Чарльз напрягся. И я потянулась к револьверам.

На всякий случай.

Прошлое, будущее – хрен его разберет, но главное, что с револьвером это вот все как-то спокойнее переживается, что ли.

В спину стеганул ветер, будто поторапливая.

Свистнул Эдди, и пакостливый жеребец его прибавил шагу. Ну, и прочие за ним, не без того. Мы шли. И шли. И… площадь полнилась звуками. Будто бы толпа собралась поглазеть… на что? На столбы, над которыми вздымалось зеленое пламя. И там, в нем, корчились…

Рот мой наполнился слюной.

— Еще расскажи. – Я ткнула Чарльза в бок, отвлекая от жуткого и одновременно завораживающего зрелища: теперь на помосте умирал орк. Огромный. Свирепый. Сплошь покрытый кровью, но не готовый сдаться.

Он, посаженный на цепь, махал дубиной, отбиваясь от мелких зубастых тварей.

Чарли вздрогнул.

— Расскажи. – Я рукой развернула его лицо и уставилась в глаза. Лошади идут, им, верно, то ли не видно происходящее на площади, то ли непонятно в силу далекости лошадиного ума от человеческого. Главное, что идут.