Книга Внучка берендеева. Второй семестр, страница 170 – Екатерина Насута

Бежать надобно.

Одной ли, с Люцианой ли Береславовной… да только слышится в голосах девичьих мне этакое,.. недоброе… звериное… и в дверь колотятся… и открой – навалятся.

Как быть?

Огневиками отбиваться?

Щита-то я поставлю… щита-то я ставить умею… а на помощь звать? Кого и как? Не из окошка же кричать… хотя…

Додумать я не успела.

Искрою сыпанула линия да и порвалась ниточка силы, всего-то одна, но звонко лопнула, ажно в ушах отдалося. И тварюка заскуголила, сунула палец в рот и головою покачала: мол, видишь, Зослава, до чего ты человека пожилого довела?

Вижу.

Только не человек энто. И не подменыш. А кто? Не скажу. Мы этого еще не проходили.

Я-то к стеночке стала, Люциану Береславовну подле себя прислонила и щита скоренько развернула. Силенок-то у меня, почитай, не осталося, значится, недолго оный щит выдержит, но ведь быть того не может, чтоб нечисть посеред бела дня разгуливала, и никто энтого не почуял.

— Ой, матушка, ой, боярыня… – девки, примолкшие было, завопили вновь. И так мерзотно-мерзотно! Прям душу их голосы вывернули… а бабка моя, бочком-бочком да из круга.

Огляделась.

Облизнулась.

— Выходи, Зосенька, – сказала она. – Обними старушку!

И так мне выйти захотелося! Прям скрутило всю от тоски дикой. Как же ж… это же ж не просто так… это ж бабка моя… а я не обниму.

Нет, не обниму.

— От девка глупая! Сколько можно от счастия своего бегать? – подивилась она.

А я б ответила: что от иного счастия и вправду бегчи не грех, да так, чтоб пятки сверкали.

— Хуже будет, – пригрозила она. – И тебе… и этой… ишь, удумала, человека немощного заклятьями мучить…

Погрозила Люциане Береславовне худеньким кулачком. А сама к двери шмыг и отворила. Девки в комнату повалили гурьбою. Все краснолицие да красноротые… голосистые – страх. А голоса-то тонкие, и в ушах от них у меня звон приключается.

Когда б щит сам не держался, уронила б.

Это ж поди попробуй сосредоточиться в этаком гудении.

Затое Люциана Береславовна глаза-то открыла.

— Дура вы, Зослава, – промолвила шепотком.

— От и я говорю, что дура, – бабка с нею согласилася предовольно.

Страшно ли мне было?

Страшно.

Страшней, нежель на поле… там-то… там-то как-то иначей все… снег, люди… тварь подгорная, дикая… и разумение, что, может статься, оная тварь – все, что в жизни моей осталося. Но там я не то чтоб готовая была – небось ко встрече со смертию сготовиться вряд ли возможно, – однако же ж иного и не ждала. А туточки…

Акадэмия.

Место безопасное.

Тихое.

И покои Люцианы Береславовны, которые тож зачарованы, иначей влезли б проклятые девки, и думать нечего. А они, в комнату ввалившися, замерли, закрутили головами.

С лиц же…

Не стало лиц.

Оно ж как с бабкою, вроде как некто иной, нечеловечьего роду, обличье человеческое примерил. Да село оно криво, будто платье краденое. Вот и у одной девки рот раззявлен, губы вывернуты. У другой – глаза косят. У третьей вовсе нос набок повернуло… руки повисли.

Что за диво такое?

И бабка моя ходит, приплясывает.

— Выглянь, Зосенька… выйди, ясочка моя… – Голос у нее низкий, гудящий, и душа моя на него отзывается. Так и манит переступить черту. А что, щит удержу, Люциану Береславовну, которая так и лежала беспамятная, сберегу… а там… там, глядишь, и тварюку поймаю.