Книга Внучка берендеева. Второй семестр, страница 169 – Екатерина Насута

Шагнула я к кругу.

И остановилась.

Разом стихло хныканье, а из глаз серых бабкиных выглянула тварь древняя. И исчезла, как сом в омуте. Вот тебе… я протянула руку и коснулась белых пальцев Люцианы Береславовны.

Не знаю, что оно туточки творится, да… мыслю, расскажут, как время придет.

Люциана Береславовна в мою сторону и головы не повернула, только ладошка ейная вдруг стала тяжела, будто мраморная. И холодна. И холод этот мою силу потянул… а той-то – на самом донышке осталося. И неразумно отдавать, но… но, чую, не отдам – не выдюжит Люциана Береславовна.

А падет она, и круг откроется.

Тварюка выйдет.

И чего утворит, со мною ли, с бабкою – знать того не знаю, ведать не ведаю, да и не желаю.

Потому стояла я. Отдавала силу, сколько было ей… и старалась не слушать старушечьего лепету… только повторяла про себя, что Божиня поможет… всем поможет… сиротам и малым, старым и…

…я, не способная вновь слушать голос бабкин, а может, и не ее, но тварюки, которая в бабку залезла, закрыла глаза. Нет, от голоса сие не избавило, но хоть слез не вижу.

И слухаю…

Слухаю, как шелестят слова мертвого языка, слетая с губ Люцианы Береславовны. И не язык то, а будто бы ручей журчит. Скворцы рядятся о своем, о птичьем… и скрипит не то половица, не то ставня приоткрытая… ветром по ногам тянет.

Холодно.

Тяжек месяц-слезогон, долог, все тянется-тянется, а не вытянется никак…

…а закончится, как погонят березы сок сладкий.

…и лопнут на веточках смоляные почки, выкинут хрупкий зеленый лист.

— Зосенька, что ж ты со мною делаешь…

…а там, глядишь, и лето… сессия… зала огроменная… столы… карточки для студиозусов. Тяни, взмолившися Божине на удачу… иные-то, для удачи, амулетики творят, да толку с них никакого. В зале-то завеса магическая, которая всю волшбу, окромя разрешенной, развеивает на раз.

— …Зосенька, внученька… сердце не выдюжит…

…Еська тем разом заячью лапку в правый карман сунул, а в левый сапог – серебряную монетку, да не простую, а с краями стертыми, стало быть, во многих руках побывавшую. Монетку сию надобно было на перекрестье дорог закопать и принесть в жертву петуха черного.

Или кошку.

Правда, Еська даром своим поклялся, что не душегубствовал.

— Зосенька! – тоненько взвизгнула бабка. А Люциана Береславовна вдруг поперхнулась, будто словом подавившися.

Я-то глянула.

Мамочки родные… стоит… как стоит? Не ведаю, не иначе благословением Божининым… и в руку мою вцепилася. Дышит… а на губах – кровь… и из носа течет, и из ушей… из глаз и то слезы алым бисером сыплются.

— У… уходи, – выдохнула Люциана Береславовна, руку мою отпуская. – Будет… за самоуверенность… зови… Архипа…

Бабка ж моя, на корточки присевши, захихикала мерзенько так.

— Будете знать, как обижать старушку, окаянные! – молвила и пальчиком еще погрозилась. А после взяла и тыкнула в линию малеванную.

Искры так и посыпалися.

— У… ух… ухди… – Люциана Береславовна упала б, когда б не поспела ее подхватить.

— Плохо, Зосенька, очень плохо… – бабка моя пальчиком линию шкребла, да споро так, шустро, что того и гляди – прошкребет. – Слушаешь чужих людей, а к родной бабке ни ногой. Где совесть твоя?

И вновь пальчиком шкреб-шкреб.

А за дверями, слышу, девки взвыли разноголосым хором.

Кто причитает, кто поскуливает, кто матушку-барыню вернуться просит… а тварюка, слыша этакое, только улыбается широким ртом. И быстрее скрести начинает.