Книга Ведьмин рассвет, страница 137 – Екатерина Насута

А мед у дядюшки и вправду особым оказывается. В нем нет приторной сладости, скорее уж ощущается мятная прохлада, легкость какая-то необычайная.

Красота.

И я ем. Жмурюсь. И снова чувствую себя иррационально-счастливой. Даже дядюшка, задумчиво размешивающий чай, не раздражает. Наоборот… есть в нем что-то такое.

Необъяснимое.

— Матушка моя… - дядя снова заговорил первым. – Не всегда… такая, как вы видели. Порой случаются прояснения. Тогда она… разная. Будто возвращается в прошлое. Она любила отца. И искренне желала угодить ему.

И потому отказалась и от дочери, и от внучки?

Но молчу.

— После вашего отъезда я решил с ней поговорить. Как раз случилось… такое вот прояснение. У отца и вправду был дневник, точнее книга, которую он взялся писать. Наставления потомкам. Правила благочестивой жизни. Он надеялся издать её. Впоследствии.

Новый «Домострой»? Хотя чего только не издают.

— Но он хотел не просто свод правил или там рекомендаций.

Вздох.

И признание.

— Матушка сама была из семьи глубоко верующих людей, воспитывалась в покорности мужу и в понимании, что, что бы он ни делал, все идет во благо семьи.

Я зачерпываю ложечкой мед. И поднимаю ложечку так, чтобы мед стекал тонкой янтарной нитью, узорами ложась на кусок батона. Нехорошо играть с едой, но наблюдая за медом, я могу не смотреть на дядю.

— Но грамоте её обучали. Вот она и помогала отцу. Записи делала. Сперва от руки, потом на машинке. Редактировала. Советовала… когда он готов был слушать советы.

— И где эта книга?

— Она её сожгла, - сказал дядя виновато, будто это не матушка его, а он сам. – Это случилось, когда… муж моей сестры погиб. Я не уверен, что причина именно в его смерти. О некоторых вещах матушка отказывается говорить наотрез. А её врач говорит, что не стоит давить. Что её разум и так подвергся сильным потрясением и любое может спровоцировать новый виток болезни. Поэтому… я слушал то, что она хотела рассказать.

Наверное, он хороший сын, если несмотря ни на что заботится о той безумной старухе. Мне сложно воспринимать её иначе.

Старуха.

И злобная.

Закостеневшая в своей злобе. И боящаяся воронов.

— В той книге было долгое предисловие, в котором отец рассказывал о роде, происхождении его и о священной миссии, что поручена ему.

— Кем?

— Предками, - серьезно ответил дядя.

Я прикусываю язык, с которого едва не слетел вопрос на тему того, как именно предки поручали-то столь ответственную миссию.

— Матушка помнит, что он не просто записывал имена. Нет. Он был весьма дотошен. Он выяснял, кем был тот или иной человек, чем он был известен. Он находил записи в церковных книгах. И в рукописях. Он как-то уезжал в Москву, и еще в Петерубрг… это было задолго до моего рождения. Но сколь понимаю, он искал в церковных архивах упоминания о своем роде.

Дядя замолчал и с усилием поправил себя:

— О нашем роде. Я все же часть его… к слову, я помню, что у отца был кабинет, в которых входить запрещалось строго-настрого. Я пару раз запрет нарушил. Я не отличался ни сыновней почтительностью, ни покладистостью… надеялся найти там водку.

— Почему водку? – удивился Лют.

— Понятия не имею. Думаю, хотелось упрекнуть отца, найти доказательства, что он сам далеко не идеален. А что может быть еще доказательством неидеальности в глазах подростка?