Книга Ведьмин рассвет, страница 133 – Екатерина Насута

Забытая?

Я касаюсь воды, зачерпываю, омывая лицо. И она течет сквозь пальцы на одежду, холодная и успокаивающая. Её и пить можно. Мне она не причинит вреда, да и живая ли, мертвая – прежде всего именно вода. И я пью.

— Да за семью долами, за семью холмами, за морем-окияном на острове Буяне…

Слова сами складываются.

Заговор?

Очередной глубоко ненаучный?

— Потечет вода по лицу, смоет вода слова тайные, слова заветные…

Здесь все иначе.

— …слетит семь замков навешанных, спадут семь оков поставленных…

И память вернется.

Моя.

…больница. Коридор. Пустота. И страх. Сердце колотится быстро-быстро, а еще я задыхаюсь. Воздух спертый, тяжелый и в горле застревает. Мне бы откашляться, но сил нет. Я сползаю по стене и закрываю глаза. Никого нет. Ночь глубокая. То есть там, где-то в крохотной каморке, скрывается дежурная медсестра. Она всегда ложится спать, накрывая топчан вязаной шалью. И меня пару раз там укладывала, ворча и ругаясь, что меня давно бы следовало сдать куда надо.

Но не сдает.

А укрывает тонким одеяльцем. И пряники приносит.

…а ведь они действительно должны были бы вызвать социального работника. Мама в тяжелом состоянии, смотреть за мной некому. И сдать меня – самый логичный разумный выход. Но почему-то не сдавали.

Не вызывали.

А позволяли оставаться в больничке.

В отдельной палате.

Разум цепляется и за эту странность. Больничка старая, переполненная, и в палатах давно уже не по две-три кровати, а по четыре и даже пять. Люди понимают. Люди не скандалят. Но в эти палаты я заглядываю редко, потому что боюсь.

В них пахнет болью и скорой смертью. Лекарствами. И спертый напоенный этими запахами воздух не пригоден для дыхания.

Память.

Маму ведь положили сперва в такую вот, общую палату. Кровать у стены. Тумбочка. И чье-то кряхтение, стоны, молитва, которую наговаривают шепотом.

А потом вдруг нашлась отдельная.

Махонькая – в нее влезли та же кровать и тумбочка – но зато с умывальником и своим холодильником. Был даже телевизор, но он не работал. Палата располагалась в самом дальнем конце коридора.

И была платной.

Это я сейчас осознаю и ясно. Откуда у мамы деньги?

Не знаю.

И вода с памятью возвращают туда, снова. Мама умирает. Я чувствую её боль. И тяну, тяну, вытягиваю в себя, пока не заканчивается воздух. И силы. И все-то. И я выбираюсь из этой палаты, как из ловушки, не способная смотреть и чувствовать. Понимаю, что надо позвать на помощь, но сил нет. Ночь на дворе. И кнопка вызова не работает. А до поста, до коморки, где спит медсестра, я просто-напросто не дойду. И потому сползаю по влажноватой стене.

А еще знаю, что умру.

И пускай.

Зачем мне…

— Дыши, - строго говорит кто-то. И пальцы его, твердые, сжимают ребра. – Дыши, дитя.

Меня поднимают с легкостью, будто бы я не вешу ничего. И мои ноги болтаются в воздухе. А я не сопротивляюсь. Я – кукла, только большая.

— Плохо.

У того, кто меня держит, белое лицо. А глаза… странные глаза, я таких никогда не видела. И эти глаза завораживают. Я и теряюсь в них, а прихожу в себя там, в палате.

Мама в постели.

Белая такая… ей больно. И я тянусь к этой боли, чтобы забрать её. Но мне не позволяют.

— Ты и без того отдала слишком много, - говорит мужчина, который держит меня за руку. А второй касается маминого лба. Её ресницы вздрагивают. И боль… боль гаснет. А на губы мамы ложится дубовый лист. Это тоже странно.