Книга Кавказский папа по(не)воле, или Двойняшки для Марьяшки, страница 31 – Лена Харт

— К… ко мне?

Моя квартира — моя крепость: крошечная, уютная, хоть и съемная, затерянная в спальном районе, где в подъезде пахнет жареной картошкой и безысходностью, а соседка каким-то образом умудряется услышать даже мои мысли. Привезти туда Мурада Хаджиева кажется таким же неуместным, как поставить блестящий космический корабль посреди огорода, где растет капуста.

— Нет, плохая идея. Дети устали, уже поздно, пробки…

— Мы едем, — он уже берет ключи от машины со столика. — Артур, Амина, обувайтесь. Едем в гости к Марьям.

— Ура! — вопит Амина, мгновенно отпуская мою руку и несясь в прихожую.

Я стою, открывая и закрывая рот, как рыба, выброшенная на берег океана абсурда.

Поездка проходит в сюрреалистичной тишине. Его авто плавно скользит по улицам, игнорируя несовершенство московского асфальта. Я сижу на переднем сиденье, вжимаясь в кожаную обивку, и молюсь, чтобы у моего подъезда не толпились соседи, обсуждающие чью-то новую машину.

Мы въезжаем во двор моей панельной девятиэтажки. Контраст настолько разителен, что хочется закрыть глаза. Его машина выглядит здесь как инородное тело, сверкающий бриллиант в горе щебня.

— Колоритно, — комментирует Мурад, паркуясь между ржавой «шестеркой» и мусорным контейнером.

— Называется «аутентичность», — огрызаюсь, отстегивая ремень. — Вы можете подождать здесь. Я быстро.

— Я помогу, — он глушит мотор. — И не спорь. Я видел твои чемоданы в командировках. Ты берешь с собой половину гардероба на два дня. Сейчас ты переезжаешь на неопределенный срок.

Мы входим в подъезд. Лифт, по закону подлости, не работает.

— Шестой этаж, — сообщаю с мстительным удовольствием.

Мурад подхватывает на руки Амину. Артур топает сам, с любопытством разглядывая надписи на стенах.

— «Цой жив», — читает он вслух на третьем этаже. — Пап, а кто такой Цой?

— Легенда, сынок, — отвечает Мурад, даже не сбив дыхание.

Открывая дверь своей квартиры, сразу чувствую, как меня окутывает уютный аромат ванили и корицы, который всегда ассоциируется с домом. Пространство кажется невероятно тесным, совсем не подходящим для человека масштаба Мурада.

Он входит в прихожую, и помещение тут же становится вдвое меньше. Его плечи, кажется, касаются обеих стен сразу. Верхушка головы почти задевает дешевую хрустальную люстру, от которой я без ума, а он инстинктивно пригибается.

— Уютно, — произносит он, и в его голосе проскальзывает искреннее удивление. — Здесь пахнет сладкой ватой и… упрямством.

Застываю, не находя слов на это странное замечание.

— Проходите, не разувайтесь… то есть, разувайтесь, конечно, — путаюсь в словах, пихая ногой свои домашние тапочки-зайчики под обувницу.

Поздно, он уже их заметил, и уголки его губ слегка подрагивают в едва уловимой улыбке.

Пока дети с восторгом бегают по моей маленькой однушке, исследуя каждый уголок, словно это их личный парк аттракционов, я, запыхавшись, мечусь по квартире, торопливо запихивая свои вещи в чемодан, стараясь не обращать внимания на нарастающий хаос вокруг.

Мурад стоит в дверном проеме спальни, скрестив руки на груди. Он бесстыдно рассматривает мое убежище. Стену с двумя календарями: один рабочий, строгий, второй — с кексиками, где отмечены этапы накопления на мечту. Взгляд задерживается на небольшой фотографии, приколотой к пробковой доске. Я на ней в фартуке, вся в муке, смеюсь, держа в руках первый идеально испеченный торт.