Книга Ненужная вторая жена Изумрудного дракона, страница 110 – Ангелина Сантос

Он сказал, что Сердце не выбирает тех, кто просит силу из гордости.

Он был прав.

Я ненавидела его за это.”

Рука с письмом дрогнула.

Я вспомнила рассказ Рейнара. Его голос на северной террасе. “Она сказала, что я ей не доверяю.” “Я сказал, что дом не выбирает тех, кто просит силу из гордости.”

Та же ссора. Две стороны. Одна рана.

И ни один из них тогда не сумел сказать: я боюсь.

Элиана продолжала:

“После ссоры я пошла не к себе.

Даррен ждал в оранжерее.

Я не знаю, кто впустил его. Тогда думала, что Арен. Теперь не уверена. Арен боялся, но не был злым. Он слишком любил живые растения, чтобы желать смерти дому. Но страх делает людей дверями, через которые входят другие.

Даррен сказал, что всё ещё можно исправить.

Сердце покажет мне путь, если я принесу ему кровь хозяйки.

Я спросила: чью.

Он улыбнулся и сказал: “Свою, Лиана. Разумеется, свою”.

Он всегда называл меня Лианой, когда хотел, чтобы я снова почувствовала себя младшей сестрой, которая слушается старшего брата.”

Я сжала бумагу сильнее, но тут же заставила пальцы разжаться.

Лиана.

Не Элиана.

Маленькое имя, семейное, мягкое. То, которым можно ласкать. Или держать.

Как страшно, когда человека ранят не криком, а нежностью, к которой он привык.

“Я сделала надрез на ладони.

Ничего не произошло.

Сердце молчало.

Даррен разозлился, но не сразу. Сначала стал очень ласковым. Сказал, что я неправильно прошу. Что я всё ещё думаю о Рейнаре, а должна думать о доме. О власти. О своём месте.

Потом пришёл Тави.

Он должен был спать. Не знаю, почему он оказался там. Может, искал отца. Может, услышал нас. Может, дом привёл его, потому что дети иногда видят правду раньше взрослых.

Даррен увидел его.

И тогда всё изменилось.”

Я задержала дыхание.

Камин треснул громче. За окном ветер ударил дождём в стекло.

“Даррен сказал, что драконья кровь мальчика может открыть то, что не открыла моя.

Я решила, что ослышалась.

Он взял Тави за руку.

Тави не заплакал. Он был очень тихим ребёнком. Слишком тихим для такого дома.

Я ударила Даррена подсвечником.

Не сильно. Смешно, наверное. Но он отпустил мальчика. Тави убежал за кадки. Арен появился из бокового прохода. Он кричал, что это безумие. Что Сердце уже проснулось неправильно. Что зелёная соль не для обряда, а для запирания.

Тогда я поняла: они готовили не моё признание.

Они готовили ловушку.”

Лист задрожал у меня в руках.

Не от меня.

В комнате стало холодно.

На зеркале у стены на миг проступили следы копоти, будто оно вспоминало пожар. Я встала, подошла к камину и положила в огонь кусок хлеба, оставшийся с вечера. Пламя сначала шипнуло зелёным, потом стало ровнее.

— Я читаю, — сказала я дому. — Не надо показывать. Я читаю.

Комната будто выдохнула.

Я вернулась к письму.

“Я не знаю, хотел ли Даррен убить меня в ту ночь.

Иногда я думаю, что нет. Ему было бы выгоднее, если бы я жила и стала послушным ключом к Сердцу.

Но он хотел открыть дверь любой ценой.

А Сердце, разбуженное страхом ребёнка, болью женщины и солью, которую нельзя было использовать так, вспыхнуло.

Зелёное пламя не горело как обычное.

Оно искало.

Не дерево. Не ткань.

Кровь.

Тави был ближе всех.”

Я прижала ладонь ко рту.

Перед глазами встал мальчик с лошадкой. Бледный, молчаливый, хрипло произносящий: “Лиа”.

Он видел.