Книга Ненужная вторая жена Изумрудного дракона, страница 108 – Ангелина Сантос

— Я была не злодейкой. Не святой. Просто глупой, испуганной женщиной, которая хотела стать нужной.

Горло сжалось.

Как близко.

Слишком близко.

— Арен жив? — спросила я.

Элиана моргнула.

Сон дрогнул.

Цветы в вазе почернели по краям.

— Арен открыл дверь.

— Какую?

— Не ту, что должен был.

— Где он?

Она схватила меня за руку.

Пальцы ледяные.

— Не ищи его одна.

— Почему?

— Потому что он не просто прятался. Его прятали. А того, кого долго держат в темноте, нельзя вытащить за руку и ждать, что он выйдет человеком.

— Даррен?

— Даррен не всё начал. Он просто лучше всех понял, как этим пользоваться.

Комната потемнела.

Камин вспыхнул зелёным.

Элиана сжала мою руку сильнее.

— Послушай меня. Рейнар не убил меня.

— Я знаю.

— Нет. Не знаешь. Ты думаешь, он виноват не так, как говорит Даррен. Но правда хуже и добрее одновременно.

— Что это значит?

Она наклонилась ближе.

В её глазах отражалось зелёное стекло.

— Он не убил меня. Но он не знает, кого спас тогда вместо меня.

Я похолодела.

— Кого?

Элиана открыла рот.

И в этот момент зеркало за её спиной треснуло.

По стеклу побежали изумрудные линии. Из трещины потянулась тень — мужская, длинная, с запахом гнилого серебра и мокрой земли.

Элиана резко обернулась.

— Просыпайся.

— Кого он спас?

— Просыпайся, Лиара!

Я проснулась сидя.

В южных покоях было темно.

Камин горел зелёным.

А на моём запястье метка светилась так ярко, будто под кожей распустился изумрудный лист.

На столике у окна лежало письмо.

Его не было там вечером.

Старая бумага. Зелёная лента. Неровный женский почерк.

И моё имя на сгибе.

Лиаре.

Я долго смотрела на письмо и не трогала его.

Не потому, что боялась бумаги. Хотя, если честно, в Грейнхольме уже стоило бояться даже скатертей, если они лежали не там, где оставлены вечером. Просто письмо казалось слишком тихим для той силы, с которой оно появилось.

Старая бумага. Зелёная лента. Моё имя.

Лиаре.

Не “леди Лиаре”. Не “второй жене”. Не “той, что придёт после меня”.

Просто мне.

На камине пламя дрожало зелёным. Южные покои, ещё вчера показавшиеся почти тёплыми, теперь снова стали чужими. Комната будто затаила дыхание, ожидая, возьму ли я письмо или сделаю вид, что ничего не видела.

Я протянула руку.

Метка на запястье вспыхнула болью.

— Не начинай, — прошептала я ей, будто метка была отдельным существом и могла прислушаться к вежливой просьбе.

Не прислушалась.

Пальцы сомкнулись на бумаге, и в тот же миг по комнате прошёл лёгкий запах белых цветов, дыма и влажной земли. Такой же, как в оранжерее. Только слабее. Будто воспоминание пришло не пугать, а просить.

Лента развязалась сама.

Я невольно оглянулась на дверь. Она была закрыта. В коридоре тихо. Никто не стучал, не звал, не приказывал вернуться в постель и пить отвар. Даже Горошина где-то молчал, что для него было почти подвигом.

Я развернула письмо.

Почерк Элианы оказался неровным, но красивым. Не тем идеальным почерком, которым пишут приглашения на балы. В нём были дрожащие линии, резкие нажимы, места, где перо почти рвало бумагу. Так пишет человек, который торопится не рукой, а страхом.

“Если это читает женщина, которую Грейнхольм назвал своей, значит, я всё же не ошиблась в доме окончательно.

Прости, что обращаюсь к тебе так. Я не знаю твоего имени. Не знаю, какой ты будешь. Возможно, сильнее меня. Надеюсь, сильнее.