Книга Двор Истлевших Сердец, страница 226 – Элис Нокс

Ничего странного. Ничего, что объяснило бы её поведение.

Разочарование кольнуло, острое, почти физическое.

Может, Хельга права? Может, Аойф просто сошла с ума, и я придумываю заговоры там, где их нет?

Но тогда откуда этот запах крови, смерти, что пропитал лес?

Взгляд зацепился за сундук у кровати.

Старый, деревянный, с резьбой, которая почти стёрлась от времени. Руны, едва различимые, вырезанные неумелой рукой.

Что-то внутри сжалось — предчувствие, тяжёлое, давящее, ледяное.

Не открывай. Не надо. Уходи.

Я подошла к сундуку, не отдавая себе отчёта в движениях — словно невидимая нить тянула меня вперёд, не давая остановиться. Присела на корточки. Пальцы легли на крышку, и дерево показалось странно тёплым под ладонями, будто хранило память о прикосновениях, о слезах, пролитых над ним.

Открыла.

Первое, что я увидела, — детское одеяльце.

Крошечное, нежно-голубое, с вышитыми серебряными нитками звёздами. Работа была искусной — каждая звёздочка сияла, словно живая, а по краю вилась тонкая кайма из незабудок. Кто-то потратил часы, дни, может быть, недели, чтобы создать это. Вложил любовь в каждый стежок.

Но ткань была испорчена.

Пятна — ржаво-коричневые, въевшиеся так глубоко, что никакая стирка их уже не возьмёт — покрывали нижний край. Я знала этот цвет. Кровь, когда высыхает и въедается, становится именно такой.

Дыхание сбилось.

Рядом с одеялом лежал деревянный медвежонок — самодельный, неуклюжий, с одним глазом-бусинкой и отломанным ухом. На лапе виднелись те же пятна. Несколько крошечных рубашечек — белых, с кружевными воротничками, таких маленьких, что едва помещались на моей ладони. Одна была наполовину обуглена, ткань почернела и осыпалась по краям.

Вещи ребёнка. Младенца, судя по размеру.

Что-то сжалось внутри — холодное, острое, как ледяной коготь, впившийся в сердце.

Я сглотнула, заставила себя дышать, и отодвинула одеяло дрожащими руками.

На дне лежал свёрток.

Грубая серая ткань, стянутая бечёвкой. Узел был завязан так туго, что пальцы скользили, не могли зацепиться. Я огляделась — на кухонном столе лежал нож, старый, с деревянной рукоятью. Схватила его, перерезала бечёвку одним движением. Верёвка упала на пол тихим шелестом.

Я развернула ткань.

Время остановилось.

На сером полотне лежали кости.

Маленькие, почерневшие от огня. Крошечные рёбра, тонкие, как иглы. Позвоночник из косточек размером с горошину. Пальчики рук и ног — такие хрупкие, что казалось, дыхание их рассыплет в прах.

И череп.

Детский череп — не больше моего кулачка, с незакрытым родничком на макушке, с глазницами, которые когда-то смотрели на мир с доверием и любопытством.

Новорождённый. Может быть, неделя от роду. Может, чуть больше.

Сожжённый дотла.

Что-то разорвалось внутри — не метафорически, а физически, словно кто-то взял моё сердце и сжал до хруста. Воздух застрял в лёгких. Мир поплыл, закачался, краски померкли.

Свёрток выскользнул из рук и упал. Кости рассыпались по полу с тихим стуком — каждая в отдельности, как костяшки домино, — и звук этот отдался в голове, в груди, эхом разнёсся по всему телу.

Желудок скрутило судорогой. Я едва успела отползти в сторону, прежде чем меня вывернуло наизнанку. Снова и снова — пока не осталось ничего, кроме жгучей желчи, пока горло не запылало, пока слёзы не полились сами собой.