Книга Сердце стража и игла судьбы, страница 40 – Надежда Паршуткина

Я оторвалась, внезапно почувствовав ледяной стыд. Сердце, секунду назад летевшее к звездам, рухнуло в пропасть.

Он медленно, будто скрипя на смазке, отвел мое лицо от своего, его пальцы были холодными и твердыми.

— Зачем? — выдохнул он, и его голос был чужим, хриплым, поломанным. — Зачем ты это сделала?

Мой собственный голос дрогнул, но я не опустила глаза. Я вложила в него всю свою боль и всю свою правду.

— Потому что захотела, — прошептала я. — Потому что не смогла сдержаться.

Он смотрел на меня еще несколько секунд, и в его взгляде ужас медленно сменялся чем-то другим — закрытостью, отчаянием, ледяной стеной, выраставшей на глазах.

— Больше никогда так не делай, — произнес он уже ровным, мертвым тоном, в котором не было ни капли прежней колкости. Только приказ. Только непреложный факт.

— Идем. У нас сегодня много дел. Работать будем над концентрацией. Вижу, тебе ее сильно не хватает.

Он резко развернулся и пошел к невидимому порталу, не оглядываясь, будто стремясь сбежать от этого места и от меня как можно быстрее. Его плащ развевался, сливаясь с космической тьмой.

Я осталась стоять среди звезд, которые вдруг перестали быть прекрасными. Они стали просто холодными, далекими точками. А эйфория внутри превратилась в ком ледяного стыда и горького понимания. Я переступила черту. Черту, которую он охранял не только между мирами, но и вокруг себя. И теперь он отступил, заперся еще глубже. И у меня не было ключа. Только обожженные губы и пустота в груди, куда больше, чем во всем этом межмирье.

Он не просто «гонял» меня. Он устроил настоящую каторгу. Мы были в Обсидиановом зале, но на этот раз серебряный круг горел не сдерживающим, а напрягающим светом, будто сжимая воздух в ледяные тиски. Задача была проста до безумия: удерживать в ладони пламя особой свечи, которое пыталось вырваться, меняло цвет и температуру, реагируя на малейшую рассеянность мысли. Малейший сбой — и огонь либо гас, либо выстреливал раскаленной иглой, оставляя на коже болезненный, но мелкий ожог.

— Не думай о пламени, — монотонно повторял он, стоя в стороне, неподвижный, как одна из колонн зала. — Думай о пустоте вокруг него. Думай о точке, которая есть, но которой нет.

Это было невыносимо. Мышцы горели от статического напряжения, голова раскалывалась от противоестественного сосредоточения на «ничем». А в голове, предательски, всплывало совсем другое. Ощущение его холодных губ под моими. Ужас в его глазах. Слово «зачем?», висящее в космической тишине.

Я моргала, пытаясь сбросить образ, и пламя тут же вздрагивало, становясь синим и ледяным, обжигая пальцы холодным ожогом.

— Ай!

— Отвлеклась, — констатировал его голос без единой нотки сочувствия. — Снова. Начинай сначала.

Часы слились в одно белое, мучительное пятно. Пот струился по спине, смешиваясь со слезами бессилия и обиды, которые я яростно сглатывала. Он не кричал, не упрекал. Он просто заставлял начинать снова. И снова. Каждая неудача была безмолвным укором, каждое мелкое достижение — таким же безмолвным и немедленно обесцениваемым следующим, более сложным заданием.

— Я не могу… — наконец вырвалось у меня хриплым шёпотом, когда пламя в который раз погасло, а пальцы дрожали так, что я едва удерживала подсвечник. — Я больше не могу, Казимир. Хватит.