Книга Сердце стража и игла судьбы, страница 41 – Надежда Паршуткина

Он медленно подошёл. Его тень упала на меня, и я не видела его лица.

— «Не могу» — это оправдание для слабых, — произнёс он ледяным тоном. — Ты не слабая. Ты просто позволяешь себе отвлекаться. На глупости.

Это слово, произнесенное с такой убийственной, отточенной холодностью, вонзилось в самое сердце. Я подняла на него взгляд, глаза застилали предательские слезы.

— Это не глупости! — выкрикнула я, и голос мой сорвался. — Это… это чувства! Ты же сам учил меня их чувствовать!

— Я учил тебя чувствовать потоки силы, а не запускать их в бесполезное русло, — отрезал он. — Концентрация, Марьяна. Она нужна, чтобы в голове не было места ничему постороннему. Никаким… — он сделал едва уловимую паузу, — …порывам.

Он посмотрел на мои дрожащие, покрасневшие от ожогов руки, на свечу с застывшим, безжизненным фитилём. В его взгляде не было ни капли той нежности, что я мельком уловила в звёздном небе. Только холодная, профессиональная оценка.

— На сегодня достаточно. Ты достигла предела. Бесполезного предела, построенного на эмоциях. Завтра начнём снова. Рано.

Он развернулся и ушёл, не дожидаясь ответа, не бросив взгляда. Дверь за ним закрылась с тихим, но окончательным щелчком.

Я осталась сидеть на холодном полу Обсидианового зала, сжимая онемевшие пальцы. Его последние слова висели в воздухе, ядовитые и чёткие: «Это чтобы в голове не было никаких глупостей».

Казимир

Я наблюдал за ней со стороны, стоя в тени колонны, будто сам был частью этого чёрного обсидиана. Свеча в её руках плясала, меняя цвет от яростно-алого до ледяного синего, обжигая её кожу каждый раз, когда её мысль дрогнет. Каждый её вздрагивающий вдох, каждый сдавленный стон от ожога отдавался во мне тупой, рвущей изнутри болью. Я чувствовал запах горелой плоти — её плоти — и это было в тысячу раз хуже, чем запах тлена от портала в Бездну.

«Глупости, — мысленно повторял я себе, глядя, как она стискивает зубы, пытаясь снова сосредоточиться. — Нужно выжечь эти глупости. Это для её же блага. Чтобы она была сильной. Чтобы она могла уйти. Чтобы она… выжила без меня».

Но это была ложь. Правда была в том, как сжималось моё горло, когда по её щеке скатилась слеза, смешавшись с потом. Правда была в том, что я хотел одним движением разбить эту проклятую свечу, схватить её за эти измученные руки и… и что? Прижать к себе? Извиниться? Это было бы слабостью. А слабость в моём мире ведёт к гибели.

Тот поцелуй среди звёзд…

Когда её губы коснулись моих, мир не просто остановился. Он взорвался. И рассыпался. И родился заново. И всё это за одно мгновение.

Сначала — шок. Ледяной, парализующий. Как если бы сама бездна коснулась меня, но не с целью поглотить, а… с нежностью. Это было так неожиданно, так невозможно, что все мои защиты, все вековые щиты просто рухнули в одночасье. Я стоял, ничего не видя и не слыша, кроме мягкого, тёплого давления её губ и дикого хаоса, всколыхнувшегося в моей мёртвой, замёрзшей душе.

А потом — паника. Чистый, животный ужас. Не перед ней. Перед собой. Перед тем, что её прикосновение пробудило. Горы льда, под которыми я хоронил всё, что было до «Кощея», до «Стража», вдруг дрогнули и пошли трещинами. Из глубин поднялось что-то древнее, дикое и жаждущее. Что-то, что я запретил себе помнить. Жажда ответить. Обнять. Вцепиться в это тёплое, живое чудо и никогда не отпускать. И от этого желания стало страшнее, чем от любого демона за Порогом.